Беглец
Шрифт:
Ступив несколько робких шагов внутрь комнаты, служанка споткнулась и не упала лишь потому, что Ринхорт успел ее подхватить. Объемный сверток, с трудом удерживаемый локтем девушки, выпал, а остатки молока из кувшина оказались на плаще Ринхорта.
— Простите, сьерр! — задрожал тонкий голосок и умоляюще заломились брови. — Я нечаянно, я постираю!
— Разумеется, — лицо рыцаря стало каменным. — Как твое имя?
— Ханна. Я прямо сейчас постираю. К утру высохнет, сьерр.
— Не сомневаюсь. Ты не против, если я помогу тебе… высушить? — Ринхорт, приподняв ее голову за подбородок, заглянул
— Не против, — прошептала несчастная жертва.
Уходя вместе с девицей, Ринхорт оглянулся и подмигнул, распорядившись:
— Запри дверь и никому не открывай.
Я поднял сверток, развернул: там были полотняные штаны, рубаха и стеганая куртка. Не дойдя до двери, я споткнулся на том же месте, что и служанка, и едва не въехал лбом в стену. Дьявол! Из половицы торчал толстенный гвоздь. На моих глазах, пока я потирал ушибленный палец, гвоздь втянулся в доску. Ну, Ринхорт! Убить бы этого железного шутника!
"И зачем ему приспичило сушить этот дурацкий плащ? Как будто без него не высохнет! — проворчал я про себя, заперев дверь и принимаясь за прерванную трапезу. — Все-таки он — беспечный сумасшедший! Тут за нами с одной стороны жрецы гонятся, с другой — королевская армия придет нас убивать, а ему чистенький плащ понадобился!"
В глазах сыто поплыло, а в желудке возникла немыслимая тяжесть, придавившая тело к топчану так, что и пошевелиться казалось невозможным. Кажется, я пожадничал, слопав весь окорок. Глаза слипались.
"А ведь трактирщик солгал, Райтэ!" — сонно пошевелился внутренний голос.
Отшвырнув поднос, я заставил себя встать. Шатаясь, изо всех сил удерживая сознание, не давая ему опрокинуться в сон, дополз до окна и, сломав деревянную раму, высунулся. От ночной прохлады стало полегче. Так. Что там надо делать при отравлении? Два пальца в рот? Нехорошо блевать в окно, но мне не до правил приличия. А еще кто-то говорил, что я — коварный злодей…
И воды бы, воды…
Кажется, я все-таки уснул: мне привиделось, что в лунном свете струится через двор бесконечная серебристо-черная лента.
Глава 7
Я очнулся от кошмара — опять снился предсмертный стон матери, два пронзивших ее изнутри крыла света и ледяные глаза отца, произносившего заклинание: "Dha'einnera Laurreia'tier'rat! F'iar raiel'le l'erto Lenneri'jaa!". Смысл слов куда-то уплывал. Я видел себя, лежащего в начертанной кровью рунной вязи. Мир вокруг вращался, как огромный гончарный круг, и звездная спираль из света и тьмы свивалась, ввинчивалась прямо в сердце, раздирая его пылающей болью.
Открыв глаза, я долго пялился в дощатый потолок и не мог сообразить, где нахожусь и почему мне так плохо. Во рту горел пожар, нутро выворачивало. И почему-то острой болью жгло шейную мышцу, словно туда вонзили раскаленную двузубую вилку.
Закашлявшись, я повернулся на бок и едва не грохнулся на пол: привык за неделю путешествия спать на голой земле.
— Осторожно! — чья-то маленькая холодная рука удержала меня за плечо, вытерла мне губы влажной тканью. Голос
В полутьме, подсвеченной огарком сальной свечи, стоявшей на столе, алели угольки глаз. Потом я разглядел хищные черты склоненного надо мной лица, заплетенные во множество косичек черные волосы, щекочущие мне кожу. И лишь тогда осознал, что я полностью обнажен. Покрывала поблизости не оказалось. Прикрылся рукой.
— Шойна? Что ты тут делаешь?
— Тссс, тише! — прошипела змеиная дарэйли, обнажив два острых клыка, и я заметил, что ее губы испачканы чем-то багровым. Она слизнула раздвоенным языком капельку, стекавшую по подбородку. Тихо засмеялась: — Надо же, как все удачно!
— Что тут удачного?
— Разве не удача — найти тебя одного, принц, и в таком беспомощном состоянии? Ринхорт тебя предал, променял на первую же попавшуюся шлюшку. Скажи мне спасибо, я высосала яд из твоей крови.
Ее прохладные пальчики коснулись моей шеи в том месте, где я чувствовал жгучую боль, и сразу стало легче, как будто выдернули воткнутую вилку.
— Спасибо, Шойна. Как ты тут оказалась, да еще так вовремя?
— Ничего странного. Я быстро догнала вашу милую компанию и следила издали.
— Зачем?
— За этим, — одним скользящим движением она оказалась лежащей рядом.
Если бы Ринхорт не показал мне в свое время, как дарэйли раздеваются, я был бы окончательно выбит из колеи: серебристо-черные чешуйчатые доспехи словно пошли рябью и всосались в тело Шойны.
Ее кожа разгладилась, стала матово белой и шелковистой. Меня бросило в пот, а обнаженная Шойна тихо рассмеялась грудным смехом, от которого стало еще жарче, и ее раздвоенный язычок замелькал, едва касаясь моего тела.
— Такой свеженький, такой невинный мальчик, не испорченный жрецами, — обдало мое ухо горячим шепотом. — Разве я могла упустить такую добычу? Я буду твоей первой женщиной.
"О, какая смешная добыча! Подари мне этого однокрылого уродца, папа, я хочу такую игрушку!" — вдруг долетел звонкий голосок из другого мира десятилетней давности и тут же растаял, оставив в груди щемящее эхо.
Шойна легла сверху и впилась в губы. Ее язык, проникший в рот, казалось, вынимал из меня душу. И это чувство было странно знакомым. "Это уже было, Райтэ!" — вспомнил я, но невнятный образ той, другой, спугнуло новое ощущение — Шойна склонилась к низу моего живота, и ее губы и язык вытворяли что-то немыслимое. Не желая, чтобы все кончилось так быстро, я потянул девушку к себе, и тут же острые клыки вонзились в мое плечо, и по телу пополз холод. Я не мог пошевелиться. Дарэйли приподнялась, заглянув мне в глаза, недовольно скривила окровавленные губы:
— Ты своевольничаешь, моя добыча! Придется тебя наказать.
Дальнейшее стало медленной пыткой. Перед глазами все расплывалось, сердце лихорадочно стучало в ледяную корку неподвижного тела, а в чреслах полыхал пожар, разгоравшийся от движений Шойны до непереносимой боли и сменявшейся столь же мучительным наслаждением. Тварь! Какая же она тварь! Как же я ненавижу эту ненасытную гадину.
— Ты будешь моим дарэйлином, мой маленький принц, — шептала она. — Дарэйлин — это куда больше, чем любовник. Это заменяющий убитую половину нашей души. О-о-о!