Беловодье

Алферова Марианна Владимировна

— Сам рубил, — сообщил дядя Гриша и крикнул: — Танюша, это я. И гости.

— Случилось что?

— Так, как всегда… хулиганство.

Хозяйка встретила гостей в просторном холле (прежде эта часть дома называлась сенями). Увидев, как Баз заносит Машеньку в дом, будто неживую, Танюша выкрикнула кратко: «А!» — потом будто окаменела, вновь глянула на Машеньку, на серое лицо с синяком под глазом и с запекшимися губами и вновь закричала. Роман успел ухватить ее за руку и сжать кисть.

— Ничего страшного, Татьяна Васильевна.

Прихворнула она, но к утру мы ее на ноги поставим.

Татьяна вмиг успокоилась, провела ладонями по лицу.

— Ничего страшного, — повторила бесцветным голосом.

— Мы тут похулиганим маленько, ты уж не препятствуй, — попросил дядя Гриша. — Поужинать нам собери. А то день очень уж хулиганский выдался.

Татьяна побежала на кухню, приговаривая:

— Щи горячие… Ничего страшного, приболела… Щи горячие…

— Не вздумай так со мной похулиганить… колдун! — Дядя Гриша очень выразительно глянул на Романа. От этого взгляда колдуну стало не по себе.

— Через час с нее все слетит, — успокоил тот. — Сам утешать будешь.

— Я еще не простил тебе твоего прежнего хулиганства. Ты ж этих скотов смыл в пампасы.

— В соседнюю область, — уточнил Роман. — В лес, в бездорожье. Темень вокруг. Медведи…

— Все равно. Я их на кусочки разрезать хотел.

— Успеете, когда вернутся. Подготовитесь. Тщательно операцию проведете. Со вкусом.

Баз перенес Машеньку в спальню. Положил на кровать. Она застонала. Кажется, даже не понимала, что дома. На бедрах, на боках чернели застарелые синяки, на руках — следы инъекций. На плече ожог — похоже, что о ее кожу погасили сигарету.

— Баньку, может, истопить? — предложил дядя Гриша. — Эх, как они ее…

— Выйдите, пожалуйста, — попросил Баз. — Я ее осмотрю.

— Помощь нужна? — предложила Лена.

— Хорошо, останься. А остальные — за дверь.

— Жарко тут у меня. Так что тело, что у вас на заднем сиденье лежит, в погреб несите — не в тепле же его держать, — сказал дядя Гриша. — И утопленницу туда же. А то, не дай Бог, выберется из машины и начнет по улице бегать, людей пугать.

Роман и Стен переглянулись.

— Думаете, не заметил, что везете? Да я не против. Теперь все, что душе и телу угодно, возят. Больше, разумеется, на цветные металлы налегают. С памятника погибшим на войне звезду украли. И буковки. Там фамилия Таниного отца была. А теперь нету.

— Это моя невеста, — сказал Роман. — Я ее домой везу.

— Я не любопытствую. Каждый хулиганит, как умеет. А если не умеет, то другим хулиганить велит.

— Утопленницу лучше в бочку с водой. Никуда она без моего позволения не денется, — сказал Роман.

— Помочь тебе? — спросил Стен.

— Я сам, — отрезал колдун.

Роман спустился в погреб. Положил Надино тело, завернутое в брезент, на длинную деревянную полку. Для этого банкам с солеными огурцами, грибами и кадушкам с капустой пришлось потесниться. Надя,

красавица Надя — и рядом на полке с банками и кадушками. Она бы обиделась. Ей среди цветов лежать, в гробу хрустальном. Спать, чтобы проснуться. А тут, в погребе, тоскливо всю ночь в одиночестве. Он думал о ней как о живой. Впрочем, в этом не было противоречия: если он успел наложить заклятие льдом до того, как душа покинула тело, то Надя в самом деле может что-то чувствовать. А если душа отлетела, то все равно здесь, рядом, постоянно наблюдает за ним. Роман вздрогнул и ощутил тяжкую и неясную вину перед любимой.

— Наденька… — Он коснулся ее лица, потом губ. — Надежда моя.

Ему казалось, она отвечает что-то. Но очень невнятно, слов не разобрать. Он вслушивался. Нет, ничего… Почудилось. Верно, оттого, что в груди тоска свернулась клубком.

— Ты полежи здесь пока, я что-нибудь придумаю, — пообещал колдун. — Завтра чуть свет в Беловодье поедем. Успеем, клянусь.

Он бы и сегодня помчался, да ребята так вымотались, что едва на ногах держались. Пришлось уступить.

Роман поцеловал ее покрытые льдом губы и вышел из погреба.

В сенях было темно, а в щель пробивался мягкий, неровно подрагивающий свет. Роман вошел. На кухне за деревянным некрашеным столом сидели дядя Гриша с женой. Кажется, в погребе Роман пробыл час или больше, глядя на свою Надю. А ему показалось — миг один поглядел.

Над столом горела лампа под абажуром, именно от нее и шел этот мягкий оранжевый свет. Вокруг все было деревянным — стол, стулья, лавки, шкафчики, да и сами стены желтели не успевшей состариться древесиной.

Танюша, увидев Романа, вскочила, побежала к колдуну, обняла.

— Спасибо, касатик. Я за тебя молиться буду. — Она троекратно расцеловала Машенькиного спасителя.

— Э, прекрати хулиганить! — крикнул дядя Гриша. — С молодым мужиком при мне лизаться — что удумала!

— Ладно тебе рычать-то! — отмахнулась Танюша и промокнула глаза фартуком. — Ты давай скорей, голубчик, за стол, а то проголодался, верно, — обратилась к Роману. — Бледный-то какой! Устал?

— Это он от хулиганства с лица так сбледнул. Хулиганы, они либо краснорожие, вроде меня, либо вот такие белые, как покойники. Ничего, сейчас здоровье нашему хулигану поправим! — Дядя Гриша тут же достал литровую бутыль с прозрачной жидкостью.

Подле хозяина на столе раскорячился пузатый начищенный самовар. Роману показалось, что он провалился куда-то на сотню лет назад. Вон бронзовый ковшик на столе. На полке — лампа керосиновая. Колдун уселся напротив дядя Гриши, провел ладонью по столу. Хорошее дерево — землю помнит. И живет еще. Роман и сам бы пожил здесь. Ласково в доме. Сидишь за столом, а по спине будто невидимая ладошка гладит. Наверняка домовой хороший поселился, за домом приглядывает. И дом кажется старинным, обжитым.