Бен-Гур

Уоллес Лью

— Ты снова прав, — сказал Ильдерим.

— Я боюсь только одного, о шейх.

Шейх сразу посерьезнел.

— Когда римлянин рвется к победе, он забывает о чести. На играх — любых играх — их уловки неиссякаемы; но когда доходит до гонок колесниц, они готовы поистине на все — ни лошади, ни возничий, ни владелец не могут чувствовать себя в безопасности. Потому, добрый шейх, хорошенько смотри за всем, что имеешь; отныне и до конца состязаний пусть ни один чужак даже не взглянет на твоих коней. А для полной безопасности сделай еще больше: приставь к ним стража, чья рука крепко держит оружие, а глаз не знает сна; тогда я смогу не сомневаться

в успехе.

У входа в шатер они спешились.

— Как ты сказал, так и будет. Клянусь славой Господней, ни одна рука не приблизится к ним, если это не рука верного. С этой ночи я буду выставлять стражу. Но, сын Аррия, — Ильдерим достал пакет и медленно открыл его, пока они шли к дивану и усаживались, — посмотри это и помоги мне своей латынью.

Он подал письмо.

— Вот, читай вслух, пользуясь, насколько возможно, языком твоих отцов. Латынь мерзка.

Бен-Гур пребывал в прекрасном расположении духа и беспечно принялся за чтение. «Мессала — Гратусу!» Он остановился. Предчувствие погнало кровь к сердцу. Ильдерим заметил его возбуждение.

— Ну же, я жду.

Бен-Гур попросил прощения и снова взялся за бумагу, которая, нужно сказать, была одним из дубликатов письма, со столькими предосторожностями отправленного Мессалой.

Первые абзацы были примечательны только доказательством того, что автор не перерос свою издевательскую привычку; когда же читатель приступил к абзацам, долженствовавшим освежить память Гратуса, голос его задрожал, и он дважды должен был остановиться, чтобы овладеть собой. Сделав боль-щое усилие, он продолжал. «Я вспоминаю, — читал он, — решение, принятое тобою относительно семьи Гуров… — здесь чтец снова остановился и набрал полную грудь воздуха, — план, показавшийся нам тогда оптимальным, ибо он обеспечивал молчание и неизбежную, но естественную смерть».

Здесь Бен-Гур окончательно остановился. Бумага выпала из рук, и он закрыл лицо.

— Они мертвы… мертвы. Остался только я.

Шейх был молчаливым, но не бесчувственным свидетелем страданий юноши; теперь он встал и сказал:

— Сын Аррия, это я должен просить прощения. Прочти письмо один. Когда будешь в состоянии дочитать вслух, пошли за мной слугу.

Он вышел из шатра, и не было в его жизни поступка более достойного.

Бен-Гур бросился на диван и дал волю чувствам. Несколько придя в себя, он вспомнил, что часть письма осталась непрочитанной. «Ты должен помнить, что сделал с матерью и сестрой злоумышленника; и если теперь я поддаюсь желанию спросить, живы они или нет,» — Бен-Гур перечитал эти строки, потом еще и еще раз, и, наконец, разразился восклицаниями: «Он не знает об их смерти; он не знает этого! Благословенно будь имя Господа! У меня есть надежда». Он дочитал фразу и, обретя силы, дошел до конца письма.

— Они не мертвы, — сказал он после размышления, — они не мертвы; иначе он знал бы об этом.

Второе чтение, более внимательное, чем первое, утвердило его в этом мнении. Он послал за шейхом.

— Входя в твой гостеприимный шатер, о шейх, — сказал он спокойно, когда араб сел и они остались наедине, — я не намеревался говорить о себе более, чем необходимо, чтобы убедить тебя доверить мне лошадей. Я отказался поведать свою историю. Но случай, доставивший это письмо в мои руки, столь удивителен, что я решил рассказать обо всем. И тем более склонен сделать это потому, что, как свидетельствует содержащееся здесь, у нас с тобой общий враг. Я прочитаю письмо и дам все разъяснения, после чего ты

поймешь причину моей несдержанности. Если ты решил, что я слаб и что поведение мое недостойно мужчины, думаю, тогда ты простишь меня.

Шейх слушал внимательно и спокойно, пока Бен-Гур не дошел до абзаца, в котором упоминался сам араб: «Я видел еврея вчера в Роще Дафны, — так начиналась эта часть, — и если сейчас он не там, то, несомненно, где-то поблизости, что делает нетрудным держать его под присмотром. Так что если бы ты спросил меня, где он в данный момент, я сказал бы с полной уверенностью, что искать его следует в Пальмовом Саду».

— Ах! — воскликнул Ильдерим таким тоном, что вряд ли можно было назвать его удивленым более, чем рассерженным.

— «В Пальмовом Саду, — повторил Бен-Гур, — под шатром этого изменника шейха Ильдерима».

— Изменник! Я? — завизжал старик, и, казалось, даже борода его пошла кольцами от гнева, а жилы на лбу и шее надулись так, что готовы были лопнуть.

— Еще минуту, шейх, — сказал Бен-Гур. — Таково мнение Мессалы, а вот — предлагаемые им меры: «под шатром этого изменника, шейха Ильдерима, которому недолго осталось ждать нашей твердой руки. Не удивляйся, если Максентий первым делом посадит араба на корабль и отправит в Рим».

— В Рим! Меня, Ильдерима, шейха десяти тысяч всадников с копьями — меня в Рим!

Он вскочил, вытянув руки с загнутыми, как орлиные когти, пальцами и по-змеиному мерцая глазами.

— О Бог! Нет, все боги, кроме римских! Когда кончатся эти унижения? Я свободный человек, и народ мой свободен. Должны ли мы умереть рабами? Или хуже того — должен ли я жить собакой, ползая у ног хозяина? Должен лизать бьющую руку? То, что принадлежит мне, мне не принадлежит; я сам не принадлежу себе, потому что на каждое дыхание должен испрашивать позволения у Рима. О, если бы я был снова молод! Если бы мог сбросить двадцать лет… десять… пять!

Он скрежетал зубами и потрясал руками над головой; потом, под влиянием новой мысли, метнулся в сторону и вернулся к Бен-Гуру, крепко ухватил его за плечо.

— Будь я тобой, сын Аррия — таким же молодым, сильным и так же владеющим оружием; если бы у меня была обида, зовущая к отмщению — обида, как твоя, такая большая, чтобы сделать ненависть священной. Но прочь недомолвки! Сын Гура, сын Гура, говорю я…

При звуках этого имени кровь остановилась в жилах Бен-Гура; остолбенев от удивления, смотрел он в глаза араба, метавшие молнии в самые его глаза.

— Сын Гура, говорю я, будь я тобой, имея обиду вполовину меньше, чем твоя, нося подобные твоим воспоминания, я не знал бы покоя, — слова лились потоком, захлестывая старика.

— К своим скорбям я прибавил бы скорби мира и посвятил себя мести. Я шел бы из страны в страну, зажигая людей. Ни одна война за свободу не обошлась бы без моего участия; ни одно сражение против Рима. Я стал бы парфянином, если бы не нашлось лучшего. Предадут люди — я бы не сдался — ха-ха-ха! Клянусь славой Божьей! я пошел бы в стаю к волкам, подружился со львами и тиграми, чтобы повести их на врага. Я не гнушался бы любыми средствами. Если жертвы — римляне, я упивался бы убийством. Я не согласился бы на малое и самого малого не уступил. В огонь все римское, на меч всякого, рожденного римлянином! Ночами я молил бы богов, равно добрых и злых, дать мне все их ужасы: бурю, наводнение, жар, холод и все безымянные яды, носящиеся в воздухе, всю бездну смертей, грозящих человеку в море и на земле. О, я не спал бы. Я… Я…