Бен-Гур
Шрифт:
Она подала требуемый свиток.
— «И ты, — читал он, — Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле». Это и был младенец, которого видел Балтазар в пещере и которому поклонился. Веришь ли ты пророкам, мой господин?.. Дай мне, Эсфирь, слова Иеремии.
Получив свиток, он читал:
— «Вот наступят дни, говорит Господь, когда возвращу Давиду Отрасль праведную, и будет производить суд и правду на земле. В те дни Иуда будет спасен, и Иерусалим будет жить безопасно». Веришь ты пророкам?.. Теперь, дочь, свиток речений сына Иуды, в котором не было порока.
Она дала Книгу Даниила.
— Слушай, господин мой, — сказал он: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий… И Ему дана власть, слава и царство,
— Довольно. Я верю, — воскликнул Бен-Гур.
— И что же? — спросил Симонид. — Если Царь придет бедным, поможет ли мой господин от дарованного ему?
— Помогу ли ему? Последним шекелем и последним дыханием. Но почему ты говоришь, что он придет бедным?
— Дай мне, Эсфирь, слово Господа, как оно пришло к Захарии, — сказал Симонид.
Она подала свиток.
— Слушай, как Царь вступит в Иерусалим, — и он прочитал: — «Ликуй от радости, дщерь Сиона… се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной».
Бен-Гур отвел взгляд.
— Что видишь ты, господин мой?
— Рим! — ответил он мрачно, — Рим и его легионы. Я знаю их.
— О! — сказал Симонид. — Ты будешь хозяином легионов Царя, для которых будешь избирать из миллионов.
— Миллионов! — вскликнул Бен-Гур.
— Ты видел кроткого Царя, входящего в свою вотчину, — отвечал Симонид, — видел его по правую руку, а по левую — медные легионы Цезаря, и ты спрашивал: «Что может он?»
— Да, я думал об этом.
— О господин мой, — продолжал Симонид, — ты не знаешь, как силен наш Израиль. Ты думаешь о нем, как о скорбном старике, рыдающем у рек Вавилона. Но приди в Иерусалим к Пасхе, встань у Колоннады или на улице Менял, и посмотри, каков он. Обещание Господа праотцу Аврааму у Падан-Арам стало законом, и народ наш приумножался — даже в пленении; он рос под пятой египтян; римские когти лишь подогнали его рост, и теперь он воистину народ и сроднение народов. И не только это, господин мой, чтобы узнать меру силы Израиля, ты должен учесть распространение веры, которая приведет тебя в ближние и дальние из всех известных земель. Далее, я знаю, привыкли говорить об Иерусалиме, как об Израиле, но это все равно, что найти вышитые лохмотья и судить по ним о мантии цезаря. Иерусалим — лишь камень Храма, или душа тела. Забудь на минуту о легионах, как ни сильны они, и сочти души верных, что ждут старого клича: «К твоим шатрам, Израиль!» — сочти в Персии — детей тех, кто не вернулся с вернувшимися; сочти братьев, толпящихся на рынках Египта и остальной Африки; сочти еврейских колонистов, отправившихся за счастьем на Запад: в Лодинум и торговые дворы Испании; сочти чистых кровью и прозелитов в Греции и ее островах, в Понте и здесь в Антиохии, а заодно и тех, кого осыпают оскорблениями в тени нечистых стен самого Рима; сочти верующих в Бога обитателей шатров в пустыне, у порога которой мы стоим, и в пустыне за Нилом, за Каспием и дальше в древних землях Гога и Магога; отдели тех, кто ежегодно присылает дары Храму в знак почитания Бога — отдели, чтобы счесть и их. И когда закончишь счет, господин мой, тогда увидишь, сколько мечей ждет тебя; тогда увидишь царство, готовое встретить того, кто «будет производить суд и правду на земле» — в Риме так же, как на Сионе. И вот тебе ответ: Что может Израиль, то может и Царь.
Это была величественная и живо написанная картина.
На Ильдерима она подействовала, как звук трубы.
— О, если бы я мог снова стать молодым! — воскликнул он, вскакивая.
Бен-Гур сидел неподвижно. Он понимал, что речь призывает его посвятить жизнь и богатство таинственному Существу, концентрировавшему в себе великие надежды Симонида не в меньшей степени, чем подвижника-египтянина. Идея, как мы знаем, была не нова для него, но являлась уже не раз: при рассказе Малуха в Роще Дафны, потом — более отчетливо, — когда Балтазар излагал свое мнение о грядущем царстве, и потом еще раз во время прогулки по Пальмовому Саду, когда он почти принял решение, если еще не принял его. Тогда она являлась и уходила только идеей, вызывавшей более или менее сильное ответное чувство. Не то теперь. Могучий ум посвятил ей себя, вложил в нее всю свою силу, возвел ее в ранг
— Допустим, все это так, о Симонид, — сказал Бен-Гур, — Царь грядет, и царство его будет подобным Соломонову; я готов отдать ему себя самого и все, что имею; более того, я буду исходить из того, что это Божья воля управляла моей жизнью и поразительным ростом твоего состояния; и что же тогда? Будем ли мы и далее подобны слепым строителям? Должны ли ждать, пока явится Царь? Пока пошлет за мной? У тебя — годы и опыт. Ответь.
Симонид отвечал, не медля.
— У нас нет выбора. Это письмо, — он достал послание Мессалы, — это письмо — сигнал к действию. Союз между Мессалой и Гратусом слишком силен для нас, — у нас нет ни влияния в Риме, ни силы здесь. Промедление — смерть. Чтобы судить об их милосердии, взгляни на меня.
Он содрогнулся от ужасного воспоминания.
— Добрый мой господин, — продолжал он, овладев собой.
— Хватит ли у тебя сил — на это дело?
Бен-Гур не понял вопроса.
— Я помню, как привлекал меня мир в дни юности, — продолжал Симонид.
— Однако, — сказал Бен-Гур, — ты оказался способным на великую жертву.
— Да, ради любви.
— Разве жизнь не дает другие столь же сильные причины?
Симонид вскинул голову.
— Есть честолюбие.
— Честолюбие запрещено сыну Израиля.
— Но что ты скажешь о мести?
Искра упала на готовую вспыхнуть страсть; глаза старика сверкнули, руки задрожали, и он выпалил:
— Отмщение — право иудея. Таков закон.
— Верблюд, собака помнят обиду, — громко выкрикнул Ильдерим.
Симонид подхватил нить своей мысли.
— Есть труд — труд ради Царя, — который должен быть сделан до его прихода. Мы не сомневаемся, что Израиль станет его правой рукой, но увы — это мирная рука, забывшая оружие. Среди миллионов не соберешь обученного отряда, не найдешь командира. Наемников Ирода я не считаю — они помогут сокрушить нас. Положение таково, какое нужно Риму и к какому вела его политика; но время перемен близко, скоро пастух наденет доспехи и возьмется за копье и меч, а пасущиеся стада превратятся во львов, вышедших на охоту. Кто-то, сын мой, должен занять место у правой руки Царя. Кто это может быть, если не знакомый с делом?
Лицо Бен-Гура залилось краской, однако он сказал:
— Говори прямо. Дело — одно, а его осуществление — другое.
Симонид пригубил принесенного Эсфирью вина и ответил:
— Шейх и ты, мой господин, будете вождями, каждый со своим войском. Я останусь здесь, продолжая дела и следя за тем, чтобы весенняя пашня не пересохла. Ты отправишься в Иерусалим, а оттуда в глушь, и начнешь набирать бойцов Израиля, делить их на шатры и сотни, отбирать командиров и обучать их; в тайных местах ты будешь создавать армию, которую я буду обеспечивать. Начав с Переи, ты двинешься затем в Галилею, откуда всего лишь шаг до Иерусалима. В Перее у тебя за спиной будет пустыня и Ильдерим. Он владеет дорогами, и никто не проскользнет по ним без твоего ведома. До времени никто не должен знать о том, что замышляется здесь. Моя роль — служебная. С Ильдеримом я говорил. Что скажешь ты?
Бен-Гур взглянул на шейха.
— Все так, как он сказал, сын Гура, — отозвался араб. — Я дал слово, и ему этого достаточно; ты получишь клятву, прочно связывающую меня, надежные руки моего племени и все мое, что может тебе понадобиться.
Три человека — Симонид, Ильдерим и Эсфирь — не отрываясь, смотрели на Бен-Гура.
— Каждому человеку, — отвечал он, сначала печально, — налита чаша удовольствий; рано или поздно он получает ее и пробует или пьет — каждый, но не я. Я вижу, Симонид, и ты, великодушный шейх, куда ведут ваши предложения. Если я приму их и вступлю на этот путь, — прощай мир и связанные с ним надежды! Двери, в которые я мог бы войти, и ворота к спокойной жизни навсегда захлопнутся за мной, ибо на страже их всех стоит Рим; я стану для него вне закона, и его охотники возьмут след; и в глубоких подземельях, в укромнейших пещерах отдаленных гор буду есть я каждую крошку своего хлеба и искать минуту отдыха.