Беовульф
Шрифт:
– Дядя, вы сами говорили, что… что древность просто так не отпустит сикамбров и другие народы… Вы сами видели, что творилось сегодня во время битвы! Колдовство, могучее и опасное колдовство! Неужели не боитесь?
– Чего бояться, если на твоей стороне Господь Бог? – вполне резонно сказал Ремигий. – И куда оно подевалось, это колдовство, когда мы воззвали к вышним силам и узрели Длань Господню, осенившую Хловиса? Ничего не бойся, сын мой. Опасайся, но не бойся… Мы сильнее, хотя враг – коварнее. Мы обязательно победим, пусть и неизвестно, какой ценой. Зерна
– Опасаюсь, – невесело хмыкнул картулярий. – Я действительно начинаю верить в реальность германских легенд о богах, чудовищах и волшебстве…
– Это с чего? – вздернул бровь епископ. – Еще вчера кривился при одном упоминании о Вотане, а теперь вдруг уверовал?
– Слушать глупые россказни варваров и видеть своими глазами – это разное, – вздохнул Северин. – Одна гигантская птица в облаках чего стоила!
– Птица? – прищурился Ремигий. – А, ну да, я тоже заметил. Только не уверен, что это была именно птица… Не обращай внимания, мало ли чудесных существ обитает в Арденнах? Хочешь еще покушать?
– Нет, преосвященный, благодарю.
– Тогда помолись и ложись спать. А мне еще следует наведаться к Хловису и Гунтрамну, есть о чем поговорить…
Спать не хотелось – минувший день оказался чересчур богат на впечатления. Прежде незнакомое возбуждение не оставляло Северина. Делать было решительно нечего – к королю епископ племянника не пригласил, снаружи давно стемнело. Эрзарих, как человек без воображения, еще до заката надулся пивом до горла и завалился на боковую в «дружинном доме», где обитали неженатые воины дукса Гунтрамна заявив, что после хорошей драки нужен хороший отдых. Поговорить не с кем.
Картулярий поднялся с широченной лавки, набросил безрукавку из мягкой пятнистой шкуры большого лесного кота, называемого франками «рысью», отыскал кожаную сумку с писчими принадлежностями, засветил масляные лампы и устроился за столом. В конце концов, ведение хроники Реймсского диоцеза входило в прямые обязанности Северина.
Чистые листы пергамента пронумерованы в полном согласии с римскими уложениями – правители Империи за минувшее тысячелетие создали удобнейшую схему ведения и сохранения документов, от императорских указов до отчетов самых неприметных мытарей из отдаленных провинций, будь то египетская Птолемаида или Лондиний в Британии. Порядок, точность и аккуратность – вот три основных правила, которых обязан придерживаться любой человек, занимающийся важнейшим делом – служением Империи. Как же иначе донести до потомков правду о событиях времени настоящего?
Времена, когда хронисты пренебрегали истиной в пользу красивого вымысла («И погибло в том сражении сарацин двадцать тысяч, христианских же рыцарей шестеро…» [9] ), еще не наступили, а потому Северин дотошно указал количество конных и пеших в воинстве Хловиса Меровинга, изложил свои предположения о численности алеманов, скрупулезнейше расписал диспозицию на
9
Из хроники Второго крестового похода, 1147 г.
Малость прибавил от себя, конечно – к примеру, вложил в уста епископа Ремигия вполне достойную фразу, обращенную к Хловису: «…Склони свою выю, гордый сикамбр». Ну а в финале, следуя правилам риторики, вывел поучительное заключение о Вере Истинной, свете, изгнавшем мрак, и Благодати осеняющей Ремигия, Апостола франков (последние слова понравились картулярию более всего, пусть и неизвестно, как отнесется к ним дядюшка, почитающий гордыню наимерзейшим из смертных грехов).
Получилось хорошо: сжато, ясно и назидательно. Тем не менее Северин понимал, что хроника отнюдь не полная – Юлий Цезарь, не только великий полководец, но и замечательный сочинитель, копнул бы гораздо глубже, коснувшись как истории франков, так и алеманов, дал бы описание земель, на которых обитают эти племена, непременно изложил характер и привычки их правителей – хватило бы на порядочную книгу…
– Я действительно ничего не знаю, – в сердцах воскликнул Северин, отбросив стило. На пергамент упала капля чернил, замарав ровную строку. – Чтоб они провалились, эти варвары!
«Понять и полюбить», – говорил Ремигий. Но как можно понять народ с традициями, абсолютно не укладывающимися в сознании римлянина? Если родился ребенок, то брат матери считается для младенца более близким родственником, чем отец.
Родство исчисляется до седьмого колена – семиюродные братья почитаются родными – потому семьи у варваров весьма обширны. Если женщина изменила мужу, приговор будет один – смерть, поскольку на свет может появиться «чужое» дитя и с ним (а значит, и с его родственниками) придется делиться имуществом семьи.
Изменниц обычно приносят в жертву, говоря проще – незамысловато топят в болоте. В это же болото, между прочим, выбрасывают часть военной добычи – дары богам.
Никто не спорит, возведенное в культ почитание семьи есть благо, но, кажется, германцы слегка перестарались! Ремигий, впрочем, уверяет, будто в том есть основы для христианских добродетелей, однако предпочитает не упоминать о наложницах – любой мужчина, способный прокормить не только жену, детей и родителей, вправе взять себе еще одну или нескольких женщин из числа пленниц. А таковых немало – война для франков является естественным и угодным богам образом жизни, врагов же бессчетно.
Северин не переставал изумляться многообразию варварского Универсума – в одних только Суасоне и Реймсе кроме франков жили везиготы и остроготы, две вандальские семьи, еще какие-то гепиды, совершенно непонятные фризы и даны, пришедшие откуда-то с северо-востока и покорившиеся могучему Хловису.
Можно вспомнить и про оставшихся в живых галлов, незнамо какими ветрами занесенных на левобережье Рейна антов и вроде бы навсегда сгинувших аланов – эти почти совсем растворились среди сикамбров, о сгинувшем аланском величии нынче помнят одни седые старцы.