Бездна
Шрифт:
– Это нечестно с твоей стороны – впутывать в наши дела Эктора!
– Честнее и быть не может: хочешь ты того или нет, Эктор уже в них «впутан». Тебе достаточно только слово сказать, и мы полетим куда угодно. Но только с ним. Хочешь – в Рим, хочешь – в Севилью, хочешь – в Исландию. А можно в Грецию или на Мальту – если тебе желательно повидать своих акул.
– Прекрати говорить об акулах!
– А это не я начал, это ты начала!
Я должен был сделать над собой усилие и покориться. Наверное, и ты так думаешь? Но я повторяю: главная причина заключалась в тебе. Она обвиняла меня в том, что я использую тебя как предлог для отказа. Но это не было предлогом, это было причиной. Еще одной причиной. Гораздо более важной, чем мы с ней. И потом – покинуть Европу, чтобы очутиться… где? Она не имела об этом ни малейшего представления.
– Мне все равно, куда ехать, – говорила она. – Я просто
– Дикое? И что это значит? Сафари? Ты хочешь видеть диких зверей?
– Господи, какой же ты нудный!
Она кричала, затыкала уши, начинала рыдать, скорчившись на постели.
– Ну прости меня, – умолял я.
Конечно, я притворялся, будто не понимаю. На самом деле я прекрасно знал, что ей нужно. Она стремилась в пустыню. А это было совершенно немыслимо – по своей воле влезть в кровавую мешанину Ближнего Востока или попасть в заложники где-нибудь в Тимбукту. Стать свидетелями хаоса, абсурда, деградации. Меня это не прельщало. Там оказывалось под угрозой все, что было красиво. Взять хоть Мали, то самое Мали, где я побывал давно, еще до Ливана, на биеннале фотографии. Отныне, стоит ЮНЕСКО включить какую-нибудь древнюю мечеть в список мирового культурного наследия, как она тут же становится мишенью экстремистов – во имя Аллаха, конечно. Какая судьба ждет ливийские Лептис-Магну и Сабрату? [166] Их тоже взорвут? Неужели Пас хотела увидеть именно это, увидеть собственными глазами?
166
На территории современной Ливии, в исторической области Триполитания (ранее называемой Сиртика, т. е. «Страна трех городов»), находятся древние города Сабрата, Лептис-Магна и Эя. – Прим. перев.
– Я поеду одна. Знаю, что ты позаботишься об Экторе лучше меня. Ты прекрасный отец.
– Поступай как хочешь. Ты хоть понимаешь, какую боль причинишь мне своим отъездом? И как ты меня унизишь?
Я скулил, как побитая собака. Но у этой женщины было каменное сердце, она упрямо твердила:
– Ты ничего не можешь сделать для меня. Ты ничего не хочешь сделать для меня.
Ее мобильник вибрировал. Мы не шпионили друг за другом и не ставили блокирующие устройства в свои аппараты, так что я мог проверить, кто ей звонил. Когда заканчивалась очередная буря (и еще не начиналась следующая), я ложился рядом с ней и спрашивал:
– Так кто это – Марен?
– Я тебе уже говорила.
– А если бы мне кто-то непрерывно присылал эсэмэски, как бы ты к этому отнеслась?
Она пожимала плечами, и этот жест меня просто убивал. Маленькая бирманская статуэтка на черном мраморе камина грустно смотрела на меня золотистыми глазами.
Я уже рассказывал тебе о нашем договоре. У каждого своя жизнь. И вовсе не для того, чтобы легче изменять друг другу. Просто у нас было решено, раз и навсегда: пока мы любим друг друга, мы будем вместе, когда разлюбим – расстанемся. И никаких любовников или любовниц в шкафу, никакой лжи и уверток. Мы будем любить друг друга, и мы расстанемся. А пока не расстались, будем воевать с целым миром за то, чтобы продолжать любить. До тех пор, пока эта война не станет бессмысленной. Как сейчас.
Наша история любви близилась к концу. Нельзя сказать другому: я тебя люблю, но я ухожу. Это невозможно. Это нелепо. Когда один из двоих уходит, это значит, что люди больше не любят друг друга. И точка.
Прошло два месяца. Перед выставкой в Лувре она уехала в Дюссельдорф – проследить за печатью фотографий в суперсовременной лаборатории, – кажется, в Grieger Lab. Это было одно из немногих мест, располагавших барабанной фотопечатью снимков гигантских размеров и высочайшего разрешения.
Ибо Пас перешла на гигантские размеры, например 180 на 220 сантиметров. Как и все звезды в области фотографии. Да она и сама теперь была звездой. Хотя ни на йоту не изменила свой образ жизни, пользовалась все теми же баллончиками от пыли, а Тарик все так же вел ее дела, вплоть до платы за студию. «Мои фото должны быть подобны картинам, – говорила она, – чтобы зритель мог прогуливаться внутри, чтобы они были в равной степени и портретами и пейзажами, чтобы можно было проследить до конца все истории».
В галерее музея Орсэ у меня была любимая статуя – «Женщина, ужаленная змеей». Женщина лежит на постели, усыпанной белыми розами, смятая простыня зажата между коленями. Огюст Клезенже, 1847 год [167] . Вокруг левого запястья
167
Огюст Клезенже (1814–1883) – известный французский скульптор, автор надгробного памятника Шопену на кладбище Пер-Лашез, портретных бюстов, грациозных женских фигур: «Сафо», «Отдыхающая Диана», «Клеопатра перед Цезарем», «Фрина» и др. – Прим. перев.
Знали ли посетители музея, собиравшиеся перед мраморным экстазом смерти, все эти мифы? Или не мифы, а правду? Задавались ли они какими-то вопросами, глядя на нее? Это никому не ведомо; интересно другое: на огромном снимке Пас все, кто разглядывал статую, держались от нее на почтительном расстоянии, словно она внушала им робость.
Я считал эту работу Пас самой впечатляющей. Даже более сильной, чем ее фотография «Мир вокруг „Происхождения мира“» – картины-иконы Курбе [168] . Вот старик, с твидовой кепкой в руке, стоит перед женщиной, ужаленной змеей; на сморщенном лице благоговейное выражение, глаза влажные. Да, такое тоже было видно: Пас на своем возвышении, глядя в старинную камеру, фиксировала мельчайшие подробности, резкость ее снимков почти пугала. Она запечатлевала эмоции в миг их зарождения, чутко улавливая мгновение, когда пора нажать на затвор. Что за воспоминание всколыхнулось в душе этого старика? Какой образ – быть может, лицо возлюбленной – всплыл из пучины прожитых лет? Уж не была ли и сама Пас сродни колдунье из Хихона? Пас говорила мне, что старинная камера «вовлекает ее в процесс съемки». «С цифровой камерой, – объясняла она, – ты в основном разглядываешь то, что снял, а не то, что снимаешь».
168
«Происхождение мира» – картина художника-реалиста Гюстава Курбе, которая долгое время воспринималась как художественная провокация и более 120 лет не выставлялась напоказ. – Прим. перев.
Вот поодаль замерла молоденькая парочка. Девушка совсем тоненькая, с короткими волосами, далеко не модельной внешности, что-то шепчет парню на ухо, тот улыбается. Через несколько часов они будут любить друг друга в своей комнатушке, и, когда он сожмет хрупкие руки своей подружки, придет ли ему на память пышнотелая Аполлония? А вот у левого обреза молодой человек, элегантно одетый, в черном костюме, в шляпе-котелке, украшенном игральной картой – тузом пик, – шагнул почти вплотную к статуе, нацелив на нее смартфон. Дородный смотритель уже привстал, опершись на спинку стула, чтобы остановить его. Удастся ли ему это? Не знаю: в этот миг Пас нажала на затвор камеры. История не досказана. Она завершится, тем или иным образом, уже у нас в головах.
И вот открылась ее выставка. Настоящий самум! Зенит, апогей славы… Дворец французских королей распахнул свои двери перед королевой, прибывшей из Испании. Пас и ее шедевры; Пас в окружении своих шедевров – творческая личность среди своих творений; Пас в черном наряде рядом с белоснежными мраморными телами; Пас – младшая по званию – среди культурного «генералитета» страны: директоров лучших музеев, самых знаменитых галеристов, богатейших промышленников-коллекционеров, моих коллег-журналистов (Господи, сделай так, чтобы хоть эти ее не обидели!). Правнучка бедного dinamitero под обстрелом артиллерийских батарей масс-медиа… мне было страшно за нее. Какая пропасть между этим торжеством и скромным, ученическим вернисажем Школы изобразительных искусств, где я впервые увидел ее. Как будто жизнь решительно отмела все оттенки кроме черного и белого; как будто именно в этот миг, здесь и сейчас, они должны были сомкнуться – ее триумф и наше фиаско.