Бездна

Оно-ди-Био Кристоф

– Очень редко.

– Может, и так. Я ведь, как ты выразилась, ледышка. Да еще и боязлив. Ты ведь говорила, что я боязлив?

Она не спускала с меня глаз. Ей хотелось не только слышать правду, но и видеть ее.

– Ты теперь спишь со мной реже, чем раньше.

Я не стал спорить, не стал доказывать, что это целиком и полностью ее вина. Я взял эту вину на себя, раз она, образно говоря, открывала передо мной двери. И более того…

– Может, это потому, что мне страшновато, – сказал я. – Вдруг я начну долбить по маленькой головке, которая там, внутри.

Ее рука скользнула вниз по моему животу.

– Ну как, убедилась, что я тебя хочу? – сказал я.

Я обожал разговаривать с твоей матерью. Без сомнения, потому, что это случалось теперь довольно редко. Она не любила

говорить на интимные темы.

Но стоило ей почувствовать себя обиженной, как она приходила в бешенство, изливала свои чувства так свирепо, что сопротивляться было бесполезно. Даже царапаться могла, без всякой причины. И это не фигура речи: она пускала в ход ногти, оставлявшие багровые отметины, но еще больнее ранила языком, ни с того ни с сего называя меня идиотом. Когда она ругалась по-испански – gilipollas, carbon, hijo de puta, – это хоть звучало как-то симпатично, но от слова «идиот» меня бросало в дрожь.

Большинство творческих личностей обожают говорить о себе, но Пас этого терпеть не могла – может быть, из-за своего испанского детства. Из-за тех ужасов, которые гражданская война принесла ее семье и которые так и не забылись. Люди наследуют от своих предков генетические недостатки, так почему бы им не наследовать их скорбь, их муки? Позже я узнал, что в семье Пас были и другие трагедии. Дядя, погибший от героина во времена Мовиды [157] . И еще кое-что, рассказанное впоследствии урывками. Кроме того, она приехала совсем одна в чужую страну: «Не могу тебе это объяснить, но приезжие никогда не чувствуют себя как дома».

157

Мовида – общественное движение в Испании, возникшее после падения режима Франко. Движущей силой Мовиды, объектом внимания со стороны творческой интеллигенции стали маргинальные до той поры социальные слои – асоциальная молодежь, наркоманы, трансвеститы и геи. Мовида олицетворяла жизнь во всей ее полноте, со всеми противоречиями, вышедшими наружу после падения режима. – Прим. перев.

– Даже со мной? – спросил я, улыбнувшись.

– Даже с тобой, – без улыбки ответила она.

А может, у нее была еще какая-то боль, которой она со мной так и не поделилась.

И как же я был счастлив, когда она все-таки расслаблялась, поверяла мне свои чувства. Такие разговоры я действительно обожал.

Увы, на следующий день у нас состоялся совсем другой разговор. Которого я всеми силами старался избежать. Избежать ради нее.

Полемист

Во всем была виновата актуальность.

И полемист, которого Анри пригласил к себе на ужин.

В то время полемистом – от греческого polemos, что значит «война» – называли мужчину или женщину (хотя мужчины преобладали), чьей специальностью было обсуждение в СМИ всего на свете – как правило, по принципу «черное-белое», не вдаваясь в нюансы. Актуальность служила полемисту выменем, к которому он присасывался, как электродоилка. Я говорю в единственном числе, хотя полемисты частенько выступали и группами. Или как минимум парами. Для того чтобы не пялиться на телезрителя или слушателя, каждый из них должен был смотреть на оппонента, как на себя в зеркало. И таким образом утверждаться во мнении, что его слушает вся эта чертова страна. Ты видишь, в какой трудный интеллектуальный, полностью бинарный контекст скатывалась эпоха? Благодаря полемистам мир сохранялся под видом конфликта. Зрители выбирали своего чемпиона, а потом, когда радио– или телепередача заканчивалась, каждый преспокойно возвращался на свои позиции.

Проблема состояла в том, что на ужине у Анри оказался один-единственный полемист – плюгавый, с волосатыми ноздрями. И еще в том, что главной новостью дня, вызвавшей поток сообщений агентства Франс-Пресс, а значит, возбудившей и полемистов, стали, на мою беду, акулы. В Египте они сожрали каких-то украинок, а на острове Реюньон – серферов. И это послужило поводом к оживленной полемике: опасны ли акулы для человека? Нужно ли разрешить охоту на акул?

Я, конечно, вздрогнул и посмотрел

на Пас, до этого рассеянно ковырявшую вилкой летний салат. Не нужно было долго думать, чтобы понять, кто здесь станет полемистом номер два.

Я был в отчаянии. Ну что ему дались акулы, когда этим летом произошло столько других событий, дающих богатейший материал для полемики?!

Например, война в Сирии, где истребители бомбили мирные города и селения. Настоящий ремейк Герники, даже если не нашлось второго Пикассо, чтобы возбудить негодование общества.

Или Европа, погружавшаяся в пучину кризиса. Этой зимой грекам пришлось топить печи мебелью, чтобы согреваться. А в СМИ если и говорили о Европе, то лишь обливая ее грязью. Хотя могли бы и вспомнить, что в мифологии Европой звали царевну, соблазненную быком, который, посадив ее к себе на спину и переплыв море, явил свой истинный лик – лик повелителя богов Зевса и грубо овладел ею под каким-то платаном. Если уж кого-то жалеть, так это ее – нашу несчастную Европу!

А налоги? Чем не тема для разговора? А ислам? Вот уж король сюжетов для светской беседы за ужином! Этим летом египетские ультра призвали к разрушению пирамид – символов язычества. В Тунисе власти провозгласили, что женщина не равна мужчине, а является лишь «его придатком», как кетчуп к жареному картофелю. В Саудовской Аравии – несомненно, все более и более креативной стране – власти собрались строить город специально для женщин, чтобы они смогли наконец работать, «не соблазняя мужчин».

Да и атомная энергетика тоже представляла немалый интерес: в Японии около бывшей атомной станции Фукусимы обнаружили бабочек-мутантов с атрофированными крылышками и органическими пороками глаз и усиков, каковые пороки они передали своему потомству, иными словами, речь шла о мутациях на генном уровне. Разве это не благодарная тема для обсуждения? Так какого же черта он прицепился к акулам, что они ему сделали?!

Беседа началась вполне мирно.

Мы обсуждали предстоящую морскую прогулку к островам Лавецци. Их утесы формой напоминают белые округлые мягкие груди. Внизу, под водой, водятся мероу [158] . А также, увы, медузы. Одна из них накануне обожгла меня.

Как огнем – дикая боль! На внутренней стороне руки, у подмышки – там, где кожа особенно нежная, – остались три ярко-красных ожога, что дало Анри удобный случай предложить мне свою мочу, мол, лучшего лекарства от ожогов не найти.

158

Мероу (или груперы, или черны) – род рыб из семейства каменных окуней. В Восточной Атлантике и Средиземном море насчитывают 9 видов этих рыб. – Прим. перев.

– Совсем крошечные медузы, – рассказывал он, – но с очень длинными щупальцами.

– Да-а-а, вот она – водная жизнь! – промолвил один из гостей, лидер центристов, поднося к губам бокал «патримонио» [159] .

Если подумать, вполне невинные слова. Но их оказалось достаточно, чтобы вовлечь в разговор нашего полемиста, который до сих пор не произнес ни слова. Он разъяренно прошипел:

– Я просил бы избавить меня от подобных изречений!

Это было похоже на атаку кобры. Представитель центристских сил замер, не донеся бокал до рта. Чья-то рука, потянувшаяся к лонзу [160] , остановилась над блюдом. Чьи-то веки, собиравшиеся моргнуть, застыли. Полемист полюбовался произведенным эффектом и счел, что путь свободен: можно начать «полемизировать». Казалось, он испытывает такое же облегчение, как отравившийся едой человек, которому удалось наконец облегчить желудок рвотой. Итак, он продолжал:

159

Вино «Патримонио» производят в Италии и во Франции, в том числе на Корсике, где, кроме красных и белых вин, есть также розовые вина и характерные мускаты. – Прим. перев.

160

Лонзу – корсиканский специалитет, копченое свиное филе. – Прим. перев.