Безграничье
Шрифт:
– На сегодня будет, Йозеф, - сказала я, но ненадолго еще задержалась в его палате.
– Мы тебя выпишем скоро, - сказала я ему.
Йозеф беспокойно оглядывался: он догадался или понял, о чем я говорила, или просто осознал, что в его поле зрения появился кто-то другой.
Из его палаты я вышла чуть не плача.
Я прошла мимо палаты Пенелопы, которая все еще была заперта, и зашла в следующую, где когда-то лежал Виктор. Здесь запах был самый родной.
Тощий рыжий мужчина встретил меня как всегда радостно. Обниматься не полез, но сразу стал хвастаться тем, что слепил очередного уродца.
– Это что опять такое?
– всплеснула руками я, - Я какое задание дала?
– Слепить человека, паука и быка.
– А вы что слепили?
– Так интереснее.
– Нет, так не пойдет. Мне не нужно, как интереснее! И почему у вас ботинки на разную ногу?
Альберт посмотрел на свои ноги, недолго подумал о чем-то и скрестив ноги поставил ступни рядом.
– А так правильно?
Я не знала, плакать мне или смеяться.
– Переобуться надо. Как же вы ходить будете?
– Ну, как-то так.
Альберт ловко прошелся по палате, усердно делая вид, что левая нога это правая и наоборот.
– Это же неудобно!
– Не все в жизни должно быть удобно, - философски заметил Альберт. Но обувь в порядок так и не привел.
– Мы скоро вас выпишем, сказала я.
– Да? Это печально, - радостно отозвался Альберт.
– Займетесь, как и прежде скульптурой, только просьба к вам, чтобы впредь не попадать в заведения вроде нашего, пытайтесь избегать алкоголя.
– Но я творец!
– Алкоголь не составная часть творчества, - с сомнением сказала я, косясь на паукообразное.
– Я понимаю, - сказал Альберт, приходя в восторг от одного взгляда на свое творение.
В коридоре я присела на подоконник. Альберт из всех четверых самый легкий. Скульптор-неудачик, допившийся до зеленых чертей, потому что его сомнительные работы никто не хочет покупать. Он человек, безусловно творческий, а творец априори вне психической нормы. Работы Альберта попахивали шизофренией, но его состояние не угрожало здоровью других людей и ему самому. Напившись, Альберт вошел в состояние делирия и задержался, так как доктор все-таки хотел и ту шизофрению, что имелась у Альберта искоренить. Не вышло. Весь наш скорбный труд пропадал из-за кого-то, кто понятия не имел о том, с чем мы имеем дело.
Что будет с Йозефом, у которого никого нет? С Джуд, которая любит апельсины? С Роуз, которая устала о жизни в свои семнадцать? Альберт не пропадет, если не будет пить, а остальные?!
Глава 4.
Я вошла в ординаторскую сказать доктору, что часть больных я обошла. Но увидев доктора поняла, что политическая ситуация снова изменилась. От доктора веяло словами "заговор" и "подполье" за версту.
Ван Чех уже не сидел за бумагами, они были раскиданы в беспорядке, он бегал по кабинету, потирая руки и поглаживая усы.
– Наконец-то! Ты там полбольницы обойти решила?! Я уже хотел поводыря тебе присылать, мало ли ты заблудилась или дорогу забыла, - набросился на меня доктор. Он очень суетился и торопился, но говорил шепотом, срываясь на бас, - Я придумал, что мы можем сделать! Садись!
– ван Чех протащил меня через
– Почему ты не спрашиваешь, что я придумал?!
– Сами все расскажете. По глазам вашим вижу, что что-то грандиозное, - спокойно ответила я.
Ван Чех обиженно на меня посмотрел и поджал губу. Он помолчал, сделал еще кружочек по кабинету и буквально подскочил ко мне, поскользнулся на какой-то карте, чуть не упал, я сидящая на стуле, удержала доктора от удара об пол. Ван Чех склонился ко мне и зашептал:
– Я подумал. К черту всю эту документацию. Зачем ее сдавать? Все равно все архивы будут уничтожены. Наша информация должна либо храниться в условиях жестокой секретности, либо быть уничтожена. Так вот. Я не сдам документацию вообще. За две недели мы что-то еще успеем. Хотя бы закрепить то, что уже сделано! А после… Брижит, после мы не бросим своих больных. Черт с ней с реквалификацией, я получу ее палец о палец, не ударив, а за тебя замолвлю словечко. Это будет чистая формальность.
Вот что я предлагаю. Мы будем проводить терапию у больных на дому. А что делать? Конечно, это будет не так удобно, как в стационаре, придется поездить, да и в случае чего ночью им никто не поможет… Но мы не бросим их, Брижит, не бросим!
– впервые я видела доктора таким напуганным, радостным и возбужденным одновременно. Ван Чех, кажется, сам себя боялся в этот момент.
– А что нам будет, если вдруг нас поймают?
– осторожно спросила я.
– Черт его знает! В постановлении ни слова о том, что мы не можем вести частную практику. Могут спросить налог на прибыль, но нам больные, ни цента платить не будут, поэтому с налогом пусть подавятся… Упрекнуть нас в чем-то будет трудно: лицензия есть, деятельность психиатров в частном порядке не запрещена, а, следовательно, разрешена, и, я умываю руки… Они не смогут ничего плохого сделать. Ну, может, штраф выпишут за какую-нибудь придирку. Например, за то, что у тебя халат не накрахмален как следует. Штраф всегда можно оспорить… Тут, правда, либо нарвешься на еще больший штраф, либо тебя оправдают… Но мы слишком сильно вперед забегаем, или мне кажется?
– Не кажется, - согласилась я.
– Как тебе идейка?
– Вы больной.
– Нет. Я - фанат!
– гордо ответил доктор, - Разве у тебя самой-то сердце кровью не обливается над ними?
– Еще как!
– То-то. У тебя аж слезы на глазах были, когда ты вошла. Поэтому будем делать, как я сказал, - хищно зашипел доктор.
– А сейчас что?
– Продолжай обход, все как делала раньше, готовь их к мысли, что они выйдут из этих стен. Я не хочу, чтобы психозы возникали на фоне банального стресса от перемены места, - сказал доктор.
– А вы чем займетесь?
Доктор иронично на меня посмотрел.
– Начальство тут я… Я буду начальствовать, - доктор сел за стол и принял величественную позу.
– В такой позе хорошо повелевать народами.
– Ты уйдешь, я выпущу свои народы из ящика, где прячу их, карликов, по баночкам, чтобы не дрались, и буду повелевать, - скороговоркой проговорил доктор.
– Коньяк за народы не считается.
– Больно умная стала, - скривился довольный доктор и замахал на меня руками.