Безграничье
Шрифт:
Гонимая исходящими потоками воздуха, я вышла из ординаторской. Оставалось еще четыре палаты. Там, собственно, ничего интересного - алкогольные делирии в разной степени расцвета и тяжести.
День кончился бодрее, чем начался. Я так и забыла спросить ван Чеха про его сны. Вспомнила об этом уже у подъезда собственного дома. Что же сделаешь?! Голова садовая, позвоню ему вечерком.
За ужином Виктор безумолку говорил о новой работе. А я все ждала момента, когда смогу ввернуть хоть слово о портрете доктора. Наконец, Виктор закончил трещать.
– Слушай, вот скажи мне, как художник психиатру, может
– Чего? Я ни чего не понял, чего ты хотела, - растерялся Виктор.
– Я сегодня присмотрелась к портрету доктора. Он какой-то не такой.
– Он всегда был ненормальным, но мы его за это и любим, - сострил Виктор.
– Я не о докторе сейчас, а о портрете!
– воскликнула я, - Такое ощущение, что портрет как-то изменился. Я не знаю, что точно с ним произошло, просто мне интересно.
– Пойдем, мой друг, я покажу тебе, как на самом деле выглядит засохшая масляная краска, - Виктор потянул меня в комнату.
– Дай доесть!..
– протестовала я.
– Никуда твой ужин не сбежит, я его уже приготовил. Мясо в таком виде не бегает!
– отрезал категорично Виктор и потащил меня в комнату.
Дожевывая на ходу ромштекс, я следовала за возлюбленным.
– Вот ее я тоже писал маслом, - сказал Виктор, рукой показывая на треугольники. Он сам отследил, куда тыкал указующим перстом и осекся на полуслове.
– Что с ней?
– спросил он тихо, подходя к картине и вытягиваясь во весь рост, чтобы рассмотреть лучше.
– Вот с этой-то как раз все в порядке.
– Да какой там, - фыркнул Виктор и поковырял пальцем картину, потер что-то между пальцами.
– Ну, что там?
– Я завтра пойду, посмотрю, что там с портретом доктора, - задумчиво сказал Виктор.
– А что не так?
– Иди сюда. Это ты видела? Эти изменения?
– Виктор ткнул меня носом в холст.
– Да, - я увидела ту же текстуру и технику, что и на портрете доктора.
Виктор сел на кровать и схватился за голову.
– Это не масло. Я не знаю, что это такое. Она не остается на пальцах, какая-то непонятная гладкая текстура… Я же писал ее больничными красками, а портрет своими… Эту я преимущественно выполнил руками, а портрет только кистями… Значит, дело не в красках, текстуре и технике наложения цвета… дело - Виктор поднял на меня глаза, я тоже все давно поняла.
– Пограничье, - сказали мы оба.
– Как думаешь, это хорошо или плохо?
– спросила я.
– В любом случае, я думаю, картину нужно перевесить, - сказал Виктор, - В коридор… Выбросить, лучше выбросить.
Он заволновался и полез снимать картину.
– Не нужно выкидывать, - я бросилась спасать шедевр.
Виктор уже снял картину со стены, глаза его наполнились слезами, он держался и, заглядывая мне в душу, спросил:
– Неужели ты думаешь, что у меня поднялась бы рука выбросить ее. Просто перевесим в коридор… Она не будет смотреться… Но…
– Мы испытываем страх оба, - сказала я, прикоснувшись к рукам Виктора, - Мы с тобой слишком много пережили из-за Пограничья и мы знаем, что в наших руках сейчас дверь в него. Выкидывать ее опасно. Но и мы находимся под постоянным
Откуда во мне родилась эта тирада я и сама не поняла, но монолог мой подействовал на нас отрезвляюще. Виктор поцеловал меня в лоб и сказал:
– Ты у меня очень мудрая!
– и перевесил картину в темный коридор.
Очень важно сейчас правильно описать наш коридорчик, так как расположение картины в нем сыграет не последнюю роль в моей нынешней повести.
Итак, войдя в квартиру, мы попадаем в темную прихожую, куда никогда не забирается солнечный или лунный свет, в ней всегда темно, мы зажигаем там простой электрический свет. Прямо дверь ведет в комнату, которая принадлежала старухе, та толи умерла, толи уехала давным-давно. Налево мы поворачиваем в узкий коридорчик, две двери слева ведут в ванную и туалетную комнаты, а одна дверь справа в наши комнаты. Коридор освещается лампой со стороны прихожей и небесными светилами днем и ночью (когда выключено электричество). По ночам мы не зажигаем свет, если вдруг выходим, потому что луна светит очень ярко, если погода ясная и в коридоре света достаточно.
На этом бытовую зарисовку можно окончить, теперь достаточно знать то, что вешая картину, Виктор все-таки думал о ней не как о двери в пограничье, а как о своем детище. Он повесил ее туда, где она смотрелась бы лучше всего. По ночам на это место активно попадал лунный свет.
Увидев это, я не стала спорить, потому что еще не знала, чем это может грозить, на следующий день было уже поздно что-либо предпринимать.
На завтра мы с Виктором ушли на мою работу вместе.
Виктор долго бродил вокруг картины, ковыряя пальцами то там, то здесь. Мы специально пришли рано, чтобы доктор не видел наших экспериментов. Проще будет потом ему обо всем рассказать сразу.
– Итак, я понимаю, что мой портрет вам надоел, и вы решили сковырять его пальцем с холста или проскоблить дырочки, так?
– позади нас, в самый разгар "веселья" раздался густой бас. Доктор тоже пришел пораньше сегодня.
– Ну, отвечайте, безобразники, - ван Чех искренне веселился. Мы с Виктором выглядели, как пара зашуганных школьников, - Нет, правда, а что вы там с портретом делаете?
– доктор с явным интересом и участием подошел к нам.
– У нас дома с картиной то же самое происходит, - сказал Виктор.
– А что с ним происходит? С портретом все в порядке, - нарочито беззаботно сказал доктор, садясь в кресло.
– Он изменил свой состав… Портрет был написан маслом, а теперь это неизвестный нам материал… - сказала я.
– Но это не повод ковырять мой любимый протрет, - отмахнулся доктор, - Брижит, у нас с тобой работы полно. Виктор, можешь поковыряться, а Брижит нужно к больным.
Я выходила из кабинета крайне озадаченная, доктор вел себя так, как будто не пытался скрыть: он что-то знает, но нам этого знать не надо. Ван Чех ведет себя так каждый раз, когда я делаю очередную ошибку. Он нарочито небрежен, спокоен, даже равнодушен к происходящему. Он какое-то время будет сидеть, и смотреть, а потом его прорвет, и доктор сам нам все расскажет. Надо просто подождать. Секреты доктора - секреты Полишинеля, он не умеет ничего скрывать.