Бирит-нарим

Медведникова Влада

– - Прости, -- сказал Лабарту.
– - Я не хотел говорить жестоких слов. Я жду корабль из Магана и потому не могу немедля покинуть твою землю. Но обещаю -- буду пить кровь только своих жертв.

– - У тебя и жертвы есть, но ты убил человека на улице?
– - Зимри-Айя покачала головой, по-прежнему не поднимая глаз.
– - Я разрешила тебе пить кровь на Дильмуне и не отказываюсь от своих слов. Но не убивай на моей земле, прошу.

Она меня боится. От этой мысли стало неуютно и захотелось поскорее оказаться на пристани или в гостевом

дворе, среди шума и суеты. Среди людей, которые ничего о нем не знают. Я много старше ее, я жил до потопа и резни, и ей страшно.

– - Ты -- хозяйка этой земли, и я рад, что ты не отказываешь мне в гостеприимстве, -- проговорил Лабарту.
– - Но и я не отказываюсь от своих слов. Людям Дильмуна нечего меня опасаться.

4.

– - Тебе не стоило ходить туда, господин, -- сказал Кури, когда они спустились с холма.

Лабарту кивнул.

За всю дорогу до Дильмуна он и пары слов не слышал от Кури, но утром тот заговорил, и вот теперь -- снова.

И верно, надо было послушать его... Что из того, что он раб и человек? Надо было.

Городские улицы сегодня казались особенно душными и пыльными, а небо над головой словно подернулось дымкой. И воздух был полон запахами: потных тел, курящихся благовоний, умащений, уличных отбросов, свежего хлеба и теплого пива... Запахи людей, запахи смерти.

Вот как ты прощаешься со мной, благословенная страна?

Скоро три корабля Татану покинут причал Дильмуна -- солнце еще не успеет перейти зенит, когда они отправятся в путь. Груженые медью поплывут возвратным путем, мимо пустынных берегов, мимо разрушенного временем Эреду, и дальше, на веслах, вверх по течению Тигра...

Но из трех рабов, даров Илку, вернутся лишь двое.

Кури прав. Я не должен был...

Но если уж решил что-то сделать -- то как отступить? И потому утром Лабарту отправился на холмы, что за городом, в жилище знахарей, чтобы забрать у них Адад-Бааля и увести домой, в Аккаде.

Но еще издалека понял, что не суждено.

Ни рассветные лучи, ни соленый ветер не могли скрыть запаха болезни. Он струился в воздухе, словно тень, и хотелось повернуться и уйти прочь. Но Лабарту поднялся на холм и под навесом из пальмовых листьев нашел Адад-Бааля. Тот лежал без сил, и не шелохнулся, когда подошел хозяин, лишь открыл глаза.

Лабарту едва узнал его. Всего два дня миновало, а Адад-Бааль исхудал так, что казалось, стоит приглядеться, и различишь, как просвечивают сквозь кожу кости. Лабарту отвернулся, но не помогло -- даже не глядя, он чувствовал, как несется по жилам раба темная, умирающая кровь.

Возле ложа больного сидела шаманка, перебирала целебные травы, раскладывала кучками. Лицо ее было натерто красным порошком, и не понять, кто перед тобой -- женщина в расцвете зрелости или же старуха. И лишь руки ее выдавали -- сильные, с гладкой кожей, молодые.

Она взглянула на Лабарту, но ничего не сказала. А тот шагнул под навес, опустился

на землю и коснулся руки умирающего.

– - Адад-Бааль, -- сказал Лабарту, не зная, слышит ли тот его -- глаза раба были словно подернуты пеленой, веки едва приметно дрожали.
– - Я пришел, чтобы забрать тебя с собой, но вижу, что твой путь лежит в иные земли.

Адад-Бааль, казалось, собрался с силами -- глубоко вздохнул, и взгляд его перестал блуждать.

– - Да, -- прошептал он еле слышно. Голос его шелестел, словно песок, утекающий сквозь пальцы.
– - На земле Дильмуна хорошо умирать...

– - Ты прав, Кури, -- сказал Лабарту, когда уже показалась гавань.
– - Ты был прав.

Позади остались улицы, городская стена и шумный рынок. На миг захотелось обернуться -- кто знает, суждено ли вернуться на Дильмун?
– - но Лабарту сдержался и не замедлил шаг. Солнечные лучи даже сквозь одежду касались тела, струились к сердцу. Но и в полуденный лучах чудилась тревога, отголоски ее нес соленый ветер и земля под ногами отзывалась в такт.

Кури остановился, заслоняясь от солнечного света.

– - Нет, дальше, -- сказал Лабарту и кивком указал на юг.
– - Корабли наши дальше, здесь же...

И не договорил, -- увидел, куда смотрит Кури.

У края причала толпились люди. Темнокожие чужеземцы, жители Дильмуна и Шумера, рабы и свободные, -- все они собрались у воды. Толпа гудела, словно растревоженный улей, но время от времени примолкала. И тогда доносилась чья-то надрывная, на грани крика, речь. Слов издалека не разобрать, лишь голос -- мужской, хриплый.

Вот откуда веет страхом... Дурные вести, сомнений нет.

Лабарту глубоко вздохнул и взглянул на солнце.

– - Наши корабли стоят дальше, -- повторил он.
– - Пойдем, Кури.

Почти ожидал увидеть скопление людей и у дальнего причала, но нет -- были там лишь гребцы Татану да портовые торговцы, вечно снующие по берегу и нахваливающие свой товар. Корабли ждали в условленном месте -- три тяжело груженые лодки. Паруса еще не были подняты, и весла не опустились в воду. А на уходящих в воду ступенях сидел Син-Намму и смотрел вперед, теребя бахрому пояса. Солнце блестело на его загорелой коже. Стоило ему шевельнуть рукой, и казалось, что змея-татуировка оживает, движется. Черная, с оскаленной пастью, вот-вот поднимется, сорвется и ринется в бой...

– - Син-Намму!
– - позвал Лабарту.

Тот обернулся, поднялся и заспешил навстречу. Беспокойство и тревога струились вокруг него -- такие же, как и повсюду в гавани. Видно было, что ему не терпится заговорить.

Сейчас он спросит про Адад-Бааля.

Лабарту тряхнул головой, отгоняя нелепую мысль. С чего Син-Намму спрашивать про раба? Он, должно быть уже и думать забыл о нем.

– - Мы можем отплывать немедля, -- сказал Лабарту.
– - Все ли готово?

Син-Намму оглянулся, неопределенно махнул рукой.