Битва в космосе
Шрифт:
Пришельцы наблюдали за ним. «Они настолько необычны по своему устройству, что могут и не догадаться, что я узнал Странную Вещь», — сообразил Реатур. Он указал на чудесную картинку, затем на себя, потом на замок и снова на картинку.
Судя по реакции существ, им оказался понятен смысл его безмолвного объяснения. Они завопили, запрыгали на спине чудовища и принялись прижиматься друг к другу так тесно, что Реатур подумал: «Уж не совокупляются ли они?», но затем мысленно рассмеялся над собственной глупостью. У всех у них был приблизительно одинаковый рост. «Следовательно, все шестеро — самцы. Конечно, самцы, —
Путешествие… Мысли Реатура мгновенно повернули в практическом направлении. Путешественники без причины не путешествуют. Если эти… самцы — странствующие художники, то интересно, какую цену они запросят за создание его, Реатурова портрета? Надо попробовать выяснить…
Толмасов резко отключил рацию, не скрывая своей ярости.
— Не первые! — рыкнул он. — Этот проклятый неотесанный старый янки-боров утер-таки нам нос!
На полковника навалилось отчаяние, тяжелое, как гравитация.
— Они, может быть, и первые, Сергей Константинович, но мы в лучшем положении, — неестественно бодро, словно утешая, проговорил Брюсов. — Брэгг в спешке промахнулся на восемьдесят километров и посадил свою «Афину» восточнее, чем следовало. По ту сторону глубокого ущелья. Вернуться сюда им будет нелегко.
Толмасов только хмыкнул и посмотрел в большой иллюминатор. Единственное, в чем он не слишком завидовал американцам, так это в том, что они наблюдали за окружающей средой только посредством мониторов. TV — не самая надежная штука. Оно может солгать, исказить реальное положение вещей до неузнаваемости. Вот стеклу главного иллюминатора, со всеми его полосами, пятнами и прочими мелкими дефектами, можно доверять. На 99 процентов.
Пейзаж напомнил Толмасову сибирскую тундру, где проходил подготовку экипаж «Циолковского», — слегка холмистая местность с лоскутами снега то здесь, то там. Кое-где виднелись растения. Или предметы, очень похожие на растения — темно-зеленые, коричневые, желтые.
Пейзаж казался абсолютно неподвижным. Толмасов посадил «Циолковского» довольно далеко от зданий, замеченных им при заходе на посадку. Не то чтобы он хотел — или мог — сохранить посадку в тайне — это все равно, что попытаться скрыть восход солнца! Но, пока минервитяне придут сюда — если вообще придут, — у него будет время, чтобы успеть подготовиться к встрече с ними.
Полковник встал с кресла и прошел к отсеку, где хранилась теплая одежда.
— Какая температура за бортом, Екатерина Федоровна?
— Один градус ниже нуля, — ответила Катя, взглянув на термометр.
— Б-р-р, — театрально поежился Руставели, и пятеро русских, включая тихоню Ворошилова, рассмеялись.
«Один градус мороза — такой погодой надо наслаждаться, а не трястись как собачий хвост», — подумал Толмасов, немного повеселев.
— Сейчас на Минерве вторая половина дня, время года эквивалентно маю, а находимся мы на широте, соответствующей Гаване, — доложила Катя, и веселье Толмасова быстро улетучилось. Лето в России, хотя всегда ждешь его долго и почти не веришь, что оно придет, все же рано или поздно наступает. Здесь же, на Минерве, даже в мае особого тепла ожидать не приходится.
— От лица рыцарской части нашего экипажа
Покрасневшая Катя пробормотала что-то в ответ, а Толмасов чертыхнулся про себя. Где этот горец успел научиться трепаться как заправский менестрель из средневековья? И ведь получается у него это совсем неплохо, почти не напыщенно…
Полковник обулся в доходящие до икр валенки и сунул руки в рукава стеганой телогрейки. Остальные члены экипажа, за исключением Лопатина и Ворошилова, тоже принялись натягивать на себя теплые свитера и фуфайки.
Помимо зимней одежды и прозаического утепленного нижнего белья в шкафу висело шесть длинных собольих шуб на случай лютых морозов. Брюсов любовно погладил одну из них.
— Вот уж здесь американцам нас не перещеголять.
— Не только в этом, — ответил Лопатин и открыл стоявший в углу большой металлический ящик. Изнутри тускло сверкнули пластиковые коричневые магазины с патронами.
Первый автомат он протянул командиру, и тот с готовностью принял его. Мелкокалиберный высокоскоростной АК-74 отличался от старого доброго АК-47-го, к которому Толмасов привык на учебных стрельбищах, ну да ничего. «Калашников» есть «Калашников»: в случае чего надежнее друга не сыскать.
— Подождем аборигенов на месте или пойдем их поищем? — осведомился Руставели, когда все, кроме Лопатина и Ворошилова, встали у входа в воздушный шлюз. Согласно инструкции, на борту всегда надлежит оставаться двум членам экипажа. В данном случае — Ворошилов, способный управлять кораблем, и Лопатин, в качестве второго пилота.
Толмасов и Брюсов, плечом к плечу, первыми прошли сквозь воздушный шлюз. Выбравшись на левое крыло «Циолковского», полковник воззрился на чуждый мир. Вид отсюда открывался более развернутый, чем из большого иллюминатора, но ничего нового Толмасов не увидел — та же унылая бесплодная местность. И все же он испытал трепет, тот, который испытывал подростком, когда Базз Олдрин первым ступил на поверхность Луны. Что ж, сегодня Олдрин наверняка завидовал ему.
Внешняя дверь корабля снова открылась, и наружу выбрались Катя и Руставели со свернутой в бухту цепной лестницей. Грузин зябко повел плечами и поднял воротник телогрейки. Толмасов спрятал улыбку.
Закрепив свободный конец лестницы в зажимах на краю крыла, биолог сбросил бухту вниз. Лестница размоталась, и другой ее конец с металлическим стуком ударился об мерзлую почву. Руставели подмигнул командиру.
— Полагаю, вы бы пристрелили меня, попытайся я спуститься раньше вас?
— Пальнул бы, но аккуратно. Все жизненно важные органы остались бы в целостности и сохранности, — ухмыльнулся Толмасов.
Хохотнув, Руставели церемонно поклонился и, шагнув в сторону, сделал широкий приглашающий жест, свойственный лакеям из советских кинокомедий про дореволюционную Россию.
— Прошу вас, товарищ полковник.
Перекинув автомат через плечо, Толмасов начал спускаться вниз. Он был доволен собой. Доволен тем, что сумел не вспылить в ответ на дерзкое предположение Шоты относительно того, кто первый вступит на Минерву. «Вот черт, а ведь мог бы не удержаться и выстрелить», — подумал полковник, вспомнив, как крепко сжали его руки автомат полминуты назад.