Битва в космосе
Шрифт:
— Свинья и мерзкий скот, — пророкотал Ворошилов. — Кроме того, что он истязает Катю, он еще и шарит в моей каюте, находит личные записи… мои стихи, а затем перебрасывает их в «свой» файл на бортовом компьютере. Собирает доказательства. Только я не пойму, чего? Того, что я — несмотря на все свои старания — не Ахматова и не Евтушенко? — Открытое честное лицо химика потемнело от гнева, руки сжались в кулаки. Окажись Лопатин сейчас здесь, ему бы не поздоровилось.
Руставели знал, что гэбэшник периодически обшаривает каюты. Потому
— Давайте поговорим с Толмасовым, — снова предложил он.
Ворошилов поморщился.
— Вас, южан, считают горячими и решительными. Похоже, данные, взятые из этнографических эпосов, несколько устарели. Я прав?
— А вам, русским, положено быть невозмутимыми и уравновешенными, — парировал Руставели. — Когда мы вернемся домой, на первых полосах газет нас объявят героями и прочее, прочее… А что будет потом, когда все утихнет? Я, например, не заинтересован в том, чтобы в КГБ узнали, что я отмудохал одного из их сотрудников. Или вы предлагаете, чтобы мы для пущей маскировки переоделись минервитянскими уличными хулиганами?
Химик даже не улыбнулся. Некоторое время они шли молча, а потом Ворошилов пробасил:
— Хорошо, мы поговорим с Толмасовым.
Руставели с привычным наслаждением окунулся в теплое нутро палатки. Под его валенками зачмокало: в палатке царило не только тепло, но и сырость.
К счастью, Толмасов был там один, без Кати. Полковник писал очередной рапорт, но отложил ручку, как только вошли Руставели и Ворошилов.
— Почему такие кислые лица, товарищи? — Похоже, он сразу сообразил, что что-то не так.
Объяснения взял на себя Ворошилов. Руставели никак не ожидал, что этот вечный молчун умеет говорить так бойко; видимо, желание выяснить вопрос насчет отношений Лопатина и Кати зрело у него давно.
Толмасов выглядел совершенно спокойным.
— Думаю, я видел отметину, о которой вы говорите, — большой синяк под левой грудью на ребрах, так? — спросил он после того, как Ворошилов закончил.
— Да, Сергей Константинович, — кивнул химик.
— Катя сказала мне, что она упала, — Толмасов сдвинул брови. — Но если это не так…
— И что тогда? — спросил Руставели с наигранной иронией. — Какие меры вы сможете применить к человеку, работающему, все мы знаем где? — Жуткий упрямец, Толмасов был способен сделать какой-то серьезный шаг только после того, как ему скажут, что сделать его он не сумеет.
— Здесь командую я, а не Лопатин, — сказал, словно запечатал слова в камне. Руставели с трудом спрятал улыбку. — Я поговорю с доктором Захаровой начистоту и приму меры, которые сочту нужными, — продолжал Толмасов. — Благодарю за то, что вы довели эту информацию до моего сведения, — сказал он сухо и опустил глаза к рапорту, давая понять, что разговор окончен.
— Ничего он не сделает, — заявил
Руставели покачал головой.
— Толмасов считает ниже своего достоинства применять силу к тому, кто физически слабее. Но я почему-то уверен, что Лопатину не поздоровится, — он потер руки, предвкушая лицезрение взбучки, которую командир устроит ненавистному гэбэшнику.
Его надежды не оправдались. Толмасов не пошел на «Циолковский» и не вызвал Лопатина к себе. День проходил за днем, а полковник молчал и не предпринимал в отношении бортинженера «с Лубянки» никаких мер.
Ворошилов тоже ждал, все больше мрачнея и замыкаясь в себе. Он и раньше-то не был особенно словоохотливым, а теперь и вовсе ограничивался угрюмыми «да» или «нет», когда его о чем-либо спрашивали. Руставели догадывался, что внутри у химика клокочет вулкан, готовый вот-вот извергнуть накопившийся гнев. Опасаясь этого взрыва, биолог решился на то, чего в других обстоятельствах никогда бы себе не позволил, — напрямую поговорить с Катей о состоянии Ворошилова.
— Знаешь, Катя, — осторожно начал он, гуляя с ней по рыночной площади Хогрэмова города, — Юрий за тебя беспокоится.
— С какой стати? — Катя выгнула бровь. — Я взрослая женщина, Шота, и вполне способна позаботиться о себе сама.
— Ты уверена? — усомнился Руставели. — А как насчет твоих ребрышек?
Она остановилась так внезапно, что шедший за ней минервитянин едва успел шагнуть в сторону. Обгоняя чужаков, абориген сердито взмахнул руками и глазными стеблями. Катя не обратила на него внимания.
— И ты туда же! — набросилась она на Руставели. — Сергей всю прошлую неделю изводил меня вопросами об этих синяках. А они уже почти прошли. Из-за чего весь сыр-бор?
— Из-за того, что я тоже беспокоюсь за тебя, Катюша.
Выражение ее пылающих глаз смягчилось.
— Очень мило с твоей стороны, Шота, но, серьезно, не надо волноваться из-за таких пустяков. Я же тебе говорю, ушибы больше не болят.
— Речь не о том, — пожал плечами Руставели. — Меня волнует, как бы это сказать, природа этих ушибов.
— Да-да, вот и Сергея сильно заинтересовала их «природа», — Катя тряхнула головой. — А природа их в моей собственной неуклюжести, только и всего. Я споткнулась и упала на край лабораторного стола. Хорошо еще, что ребро не сломала.
«Если она притворяется, — подумал Руставели, — то ей место на сцене. Очень натурально».
— Похоже, я свалял дурака, — медленно проговорил он, затем ухмыльнулся. — Боюсь, не в первый и не в последний раз.
Ответной улыбки от Кати он не дождался.
— Ты не мог бы выражаться яснее? — Она прищурилась. — Ерунда вроде ушибов — это нормально. Даже в обычной жизни, не говоря уж об экспедиции. Помнишь случай с Брюсовым?
— Без несчастных случаев нам, конечно, не обойтись. А вот без кое-чего другого…