Бледный город
Шрифт:
Это было невыносимо, и вся ночь прошла в сплошной горячке, а губы, прижатые к ее спине, чудовищно разъело – пот.
Как тяжело все это было, и как же я далек сейчас от этого! За пару тысяч километров.
Рядом со мной идет Настя, полумрак – здесь не работает фонарь, – и я четко, как-то по-античному вижу ее профиль. Нос чуточку с горбинкой, именно такой, как нужно. Брови… Короткая стрижка…
Закуривает. Профиль с сигаретой. Профиль с точкой огня.
– Хочешь?
Вообще-то я не курю, но бывает, если выпью. Или когда как-то не по себе. А сейчас такое чувство,
Мы идем и молча курим. Город тихий абсолютно. У меня “отходняк” от пива, так, ничего особенного – легкий сушняк, а во рту тягуче, во рту какой-то привкус собственных зубов. А после сигареты добавляется и какой-то привкус чернослива… Извините за столь подробный анализ того, что происходит в моей ротовой полости.
Я снова обнимаю ее. Она прижимается доверчиво: свободной рукой перебирает мне волосы, и, между прочим, это чертовски приятно.
– А расстояние между Питером и Тюменью… точно будет – сколько?
Разумеется, атлас с таблицами остался лежать в моем рюкзаке, а тот в свою очередь – на “вписке” у Скваера; я закатил глаза, соображая. В уме вставала Российская Федерация. Так, так и так.
– Тысячи три. Может, чуть меньше…
– Много, – вздохнула она.
– Еще бы!
– Много, много… Миллионы людей! Подумать только, а ведь мы могли никогда не встретиться.
Вместо ответа я крепче обнял ее.
– Ты знаешь, – Настя вдруг оживилась, даже отстранилась от меня, – одна моя подружка два года назад замуж за немца вышла! Серьезно. И уехала в Германию. Какой город – не помню. Она мне часто оттуда пишет. Скучает… А этот немец за ней к нам в Тюмень приезжал!
– Старикашка какой-нибудь?
– Почему – старикашка? – Настя даже обиделась. – Нормальный мужик.
Он ее старше, конечно, лет на восемь. Но вполне молодец. Лысоватый, конечно… Я вот вообще обратила внимание – по телику сколько видела, – немцы все рано лысеют. И почему? Радиация, что ли, какая-то…
– Или гормоны.
– Гормоны? У немцев? Да не смеши!.. Этот тоже: приехал и все озирался, как дикий. “Sibiria, Sibiria!” Чуть ли не шубу с собой привез! А лето было, у нас же над Сибирью – вечная озоновая дыра, и жара была градусов под тридцать пять! Вот он пожарился у нас…
Я вдруг ловлю себя на том, что улыбка у меня – снисходительная.
Спохватившись, быстренько стираю ее с лица, чтобы Настя не успела заметить… Да – провинция. Да – иностранца раз в жизни увидели. Ну и что же теперь.
Мороженое, которое я держу у носа, практически растаяло, стало жидким, плещется там в целлофане – и, описав дугу, оно плюхается на асфальт, как лягушка… И только потом (как обычно) я подумал: может, стоило все-таки предложить его Насте?
– Не напрягайся. Я не ем сладкого.
Совсем как я… Мы – похожи. Я постоянно ловлю себя на этой мысли. И внутренне. И внешне: сейчас, при бледном свете фонарей, этого не очень видно, но правая половина ее лица – загоревшая. Это от стояния на трассе. Печать автостопщика…
Настя закуривает.
Мимо нас по проспекту проезжает машина – может быть, даже первая за все то время, что мы тут идем. Широкий проспект щедро залит огнями и
– пуст совершенно. Вот где рассекать на роликовых коньках глубокой ночью или рано утром. Просторы ровного асфальта, пустынно – ни машин, ни людей, ветер засвистит в ушах, и сам черт тебе будет не брат.
– Погоди… Давай здесь постоим.
– Зачем?
– Просто так.
Сначала я не понял, чего ради мы остановились, только покорно выполнил просьбу… Потом догадался. Просто для того, чтобы эта волшебная ночь не кончалась как можно дольше.
Мы обнимались и целовались. Настя зарывалась в мои объятия, подрагивая всем телом, точно ей было холодно, а я – отогревал ее.
Пряча лицо, кутаясь в мои руки, она все продолжала как-то исступленно целовать мне шею, грудь (через футболку), плечи… В тот момент, когда губы ее коснулись моей руки повыше локтя, я припомнил разговор за столом у Скваера (недавний… несколько часов прошло… а как будто – сто лет!) и легонько напряг бицепс. Она целовала его.
– Я же не твой тип мужчины? Я же без “крыльев”…
Она засмеялась, куснула мне бицепс.
– Это неправда. А я была дурой. Потому что крылья у тебя есть – самые настоящие.
Над нами было небо – городское, в меру звездное; в моей башке был полный сумбур, проплывали строчки из всех песен сразу… Я был счастлив. Я нашел свое счастье здесь, в чужом и далеком городе.
Получается – не зря же я ездил. Ездил, ездил – и нашел.
X
Перед самым восходом все в городе посерело, разбухло, наполнилось тенями. Призрачными силуэтами да неверными очертаниями полна была и квартира Скваера: похоже, здесь ничего не менялось с тех самых пор, как они ушли, а дверь оставили незапертой… Тихо-тихо, чтобы не разбудить никого, прошли сразу на кухню.
Здесь Настя налила себе прохладной воды из чайника: сушняки, сушняки мучили. Воды были самые остатки, и в стакане густо клубилась накипь: не будь темно – это было бы заметно.
Вадим же подошел к окну.
На фоне побледневшего уже неба фонари смотрелись ущербно, и света в окнах не было нигде. Начало шестого: самый мертвый час. Пройдет еще немного времени – чуть посветлеет, – и птицы запоют все разом, и будет странно, как же это они не перебудят всех в городе: так громко… А пока еще – нет, и в полной тишине только ветки колышутся, да и те не очень уверенно: серый полумрак.
– Так странно, – опять заговорил Вадим, видимо, повороту судьбы он не переставал удивляться, – встретить тебя здесь… В каком-то случайном, “левом” городе… Где-то на Урале, где-то в Азии…
– Вот это-то как раз не Азия, – рассмеялась Настя. – Уфа еще относится к Европе, а вот дальше… Завтра – уже сегодня! – километрах в двухстах пятидесяти отсюда, на пути к Челябинску, ты будешь проезжать прикольный памятник! Такая огромная каменная стела, на одной стороне выбито “Европа”, на другой – “Азия”. Так странно!