Бледный город
Шрифт:
Сама-то она была размалевана словно в бой; да так оно и было по большому счету.
А Настя, выйдя на крыльцо, в первую минуту испугалась: ей показалось, что он ушел… Но нет. Тень отделилась от стены. К разбитому носу Вадим прижимал салфетку.
– Да что за чушь! – Он все еще слабо сопротивлялся перспективе травмопункта. – Нос расквасили! Подумаешь… Ну хочешь, сама пощупай: смещения нет никакого.
– Не говори глупостей. А если сотрясение, гематома мозга какая-нибудь, не дай бог? Тебе же завтра на трассу! Подохнешь еще где-нибудь…
– Бо-оже, какие места ждут меня впереди!
Он усмехнулся, она же схватила его за руку и просто потащила за собой. Вадим еще пытался увещевать:
– Вот смотри. Уфимской прописки у меня нет – так? Не говоря уже о том, что паспорт дома… Тьфу, на хате у Скваера. В крови – алкоголь. Наконец, это была драка – факт! И ты думаешь, они не сообщат ментам? Да они просто обязаны…
– Перестань болтать чепуху.
После минутной паузы – опять же со смешком:
– Ты тащишь меня, как ребенка.
– А что мне остается делать, если мальчик не идет к врачу!
Упирается. Ногами дрыгает. – Настя рассмеялась, а Вадим ей подыграл, приняв выражение капризного карапуза… Теперь смеялись уже оба, и обстановка таким образом была разряжена. Да и Вадим больше не сопротивлялся. Жалко, конечно, что все вот так дурацки вышло в этой чертовой Уфе! Останься он ночевать на трассе…
Салфетка промокла, мазала пальцы. К тому же там, внутри, кровь образовывала сгусток, и приходилось тяжело и нудно работать носоглоткой, чтобы от него избавиться.
– Вот черт, а! Невезуха какая-то. И откуда взялись эти сволочи?
– Гопота! – Настя пожала плечами. – Надо было сразу вдоль проспекта идти. Знаешь, все эти дворы по ночам… Ничего хорошего. – И после паузы: – На меня однажды тоже так напали, несколько месяцев назад, – у нас там, в Тюмени. И тоже, кстати, разбили нос.
– Тебе? Девушке?!
– А что?.. И вообще, их не я – их моя торба^11 интересовала.
Вырвали, по роже съездили разок и – убежали… Да… А знаешь, какая у меня торба была? О-о! Поэма. Как грудь члена Политбюро!
– В смысле?
– А я на нее медали вешала, ордена… Нет, вру – орденов не было.
Вообще началось это так. Я нашла какие-то кондовые значки, ну знаешь, типа “Хэ Хэ пятилетка” и все такое прочее… Повесила на торбу. Народ заценил. Кто-то принес памятную медаль “50 лет Победы”
– так, ничего особенного, но я повесила. И началось… Знаешь, сколько этого добра у людей валяется, как оказалось? Несли и несли.
У Людки – это моя лучшая подруга – умер дед. Мировой был старик, но это не важно. Она мне отдала какие-то его медали, обещала еще ордена, но… видишь, как получилось.
– Да, вещь жалко… Такую же себе, что ли, сделать… Ну а ты тоже хороша! Что же ты одна ночью шла?
– А я была не одна. В том-то все и дело. Это-то и было – ужаснее всего.
Настя заметно помрачнела, ушла в себя… И они брели уже молча, и по левую руку был пустой, залитый ядовито-оранжевыми лампами проспект,
“Вот идем мы рядом. Казалось бы – и что у нас может быть общего?
Мальчик из Питера и девочка из Сибири. Сибирочка…”
Тюмень! Он не был там. Но, может быть, окажется когда-нибудь, доедет и дотуда… Что это может быть за город? С серым снегом вдоль улиц зимой, с маршрутками, с трубами фабрик, дым которых стелется в морозном воздухе. Те же девятиэтажки… В этом городе жила Настя, ее лучшая подруга Людка и дедушка Людки, когда-то – веселый солдат.
Их были сотни и сотни таких – тип Василия Теркина, ярких, неунывающих, из тех, про кого говорят: “рубаха-парень”. Имеет ли смысл называть все города и боевые операции, где Людкин дедушка терял кровь и понемногу геройствовал?… “Глядь – и орден как с куста”. Это в те годы. Потом-то он и правда стал дедушкой: гордым и мудрым, в пиджаке с наградами, в обнимку с внуками… Все тот же
Веселый солдат.
В гробу ему так и не смогли закрыть рот. Это было жуткое и жалкое зрелище.
Ну а потом его медали перекочевали на торбу к Насте. В ту пору она хипповала, пожалуй, больше, чем сейчас… К примеру, такая вот деталь: как и многие тюменские “неформалы” тех лет, в левом ухе
Настя носила анодированную свастику. И те не очень вразумительные монстры, что изначально красовались на знаменитой торбе, тоже ведь были в каком-то подобии фашистских касок. Если это можно было потом рассмотреть за советскими медалями…
Вы думаете, я осуждаю? К этому веду? О нет, совершенно… Выводить из этого всего суждение наподобие “o tempora, o mores!” было бы глупо. Скорее… все это говорит нам “о вечном примирении и о жизни бесконечной”. Иван Сергеевич Тургенев.
…А вот и травмопункт. Он выплыл из ночи низеньким блочным зданием, с собственной луной над входом. Да! Большой и плоский плафон, бледно мерцающий, навевал уныния не меньше, чем ночное светило: одиноким блином горел он в темноте, привлекая разве что крупных серых бабочек и прочих ночных насекомых, отвратительных.
– Вон два окна, кажется, горят, – сказал Вадим после паузы; перед тем они долго рассматривали здание. – Уф. Мне-то показалось сначала, что там совсем никого нет.
– А мне вообще показалось, что это морг.
– Да, кстати, и правда – похоже.
Они подошли… Вокруг травмопункта было безмятежно.
– Уфа-то, оказывается, совсем спокойный город! – Вадим рассмеялся с сарказмом. – Я думал, здесь очередь из раненых…
– Поплюй! Может, они внутри толпятся.
И Вадим послушно отхаркнул кровь.