Бочаров ручей
Шрифт:
Красный маршал, собственноручно внесенный Сталиным в список тех, кому в 1935 году решено было присвоить новое высшее воинское звание Красной Армии. Фамилии Уборевича и Якира вычеркнул, а поверх своей черты написал: «Блюхер». Так Василий Константинович попал в штаб «хозяина» вместе с Ворошиловым, Буденным, Тухачевским и Егоровым.
Вскоре двух расстреляли, Тухачевского и Егорова, третий умер от побоев во время допроса. Тот, кто умер, был вписан в «наградной» список изменников той же самой рукой и опять последним. И ночь перед арестом провел в резиденции Бочаров Ручей.
Последнюю ночь последних дней свободы.
Может, я и не думал бы поутру так
Блюхер тоже удивился, когда увидел высоченный, тогда еще деревянный забор вокруг дачи Ворошилова у Бочарова ручья. В 1938 году командарм только что вернулся из зоны конфликта у озера Хасан, что такое граница укрепрайона, представлял хорошо: заграждения, наблюдательные пункты, огневые точки – это всё понятно, а стена из деревяшек зачем? Чтобы как в лагерях для «врагишек»: никто из контингента не смог сбежать? Осужденных по 58-й статье он называл врагишками.
Четверть командиров в его армии уже арестовали, к награде за победу над японскими милитаристами его не представили, плакат с его портретом на демонстрациях в честь успешной операции славной Красной Армии дальневосточному крайкому рекомендовали не выносить – понятно было маршалу, куда ветер ветку клонит.
Но Ворошилов в Москве встретил радушно, пригласил поехать в Сочи и пожить на его даче у ручья, отдохнуть, подлечиться, пока «хозяин» подыщет ему новое место службы и работы. Нарком Ворошилов остался в Москве, рядом с «хозяином», а Блюхер обрадовался радушию брата по оружию, согласился и поехал.
Взял жену, детей, племянников, сел в свой персональный «салон-вагон» - застучали колеса. На сочинском вокзале к «трапу» вагона подали правительственные «зисы», горная дорога, бархатный сезон, 30 сентября - красота. И вдруг – отвратительный забор для «врагишек». И горькое предчувствие, которое не подводит опытных воинов: западня.
И браунинг с собой был, и две обоймы к нему, и жену уже предупреждал, что если вдруг, никаким обвинениям не верь, а «история его оправдает». И ординарец ведь пропал по пути от вокзала до забора – исчез бесследно.
Но ворота в заборе открылись, машины заехали внутрь территории, а там радостная прислуга и праздничный ужин. И никого лишнего, и никаких черных машин из наркомата внутренних дел.
Машины приехали через несколько дней, когда маршал стал привыкать к особому распорядку южного дня: экскурсия, обед, купание в море, сон. Когда тело покрылось южным загаром, когда расслабленность неспешной курортной жизни притупила тревожные предчувствия опытного полководца. И люди в штатском заскочили в его спальню раньше, чем он проснулся. А когда проснулся, спрятанный в спальне пистолетик уже был в чужих руках.
А я вот проснулся, и не ищу пистолетика. Я ищу книжку, которую купил пару дней назад. Сегодня в моем южном распорядке - день расслабленного чтения. Никаких экскурсий и восхождений, хватит, натерпелся. Супруга, думаю, со мной согласна, потому как отказывается открывать глаза, и я ищу книгу предельно осторожно, стараясь не шуршать вещами.
В уличный книжный киоск я заглянул лишь один раз, где-то в районе пешеходного моста через реку, но понял, что сделал это зря. Киоск по
Я уж было хотел встать на четвереньки, чтобы проползти вдоль каждой стопки все 360 градусов круглого пола и осмотреть «нижние чины» русской литературы, как продавец сделала мне замечание с табуретки:
– Вы кого хотите найти конкретно?
– «Воскресение» Льва Николаевича.
– Нет «Воскресения».
Если «Воскресения» нет, зачем я буду кланяться и ползать? Ушел и больше ни в один подобный киоск не заходил. До сих пор ломаю голову, а если бы я захотел купить томик Гоголя, она как бы его вытаскивала из подножия вертикальной книжной колонны весом килограммов сто?
Но однажды мы гуляли по улице Роз, в городе Сочи есть улица с таким названием, и это одна из самых прекрасных улиц города, хотя и застроена почти исключительно пятиэтажками имени Никиты Хрущева, и нам попался на глаза обычный книжный магазин на первом этаже нарядного дома, покрашенного колером розового цвета.
Супруга зашла в него первой, а я остался на улице: она выбирает книги долго, я успею посидеть, поглазеть, поразмышлять над чем-нибудь. Она знает, что размышлять я могу тоже долго, не менее долго, чем она бродит в воскресный день по торговым центрам среди книг и шмоток. Бывает, в будние дни, придя на свое рабочее место к станку – роялю в кабинете колледжа искусств, спрашивает меня по телефону: что делаешь? Отвечаю: размышляю. Звонит в обед, что делаешь? Размышляю. Вечером, перед тем, как уходить с работы, звонит в третий раз: закончил размышлять? Нет. Она вздыхает в трубку и говорит голосом с нотками усталой зависти: хорошо вам, мужчинам, вы можете размышлять бесконечно.
Только я у магазина на лавочке начал настраивать свой станок на размыслительный тон, супруга зовет меня с крыльца магазина: «Заходи, тут есть, что ты ищешь».
В магазине она, вспомнив о моем «половом» влечении к русской классике в круглой тумбе, сразу спросила продавцов: нет ли в продаже произведений Льва Толстого? Есть. И «Воскресение» есть? На складе – есть. Супруга побежала звать супруга.
Продавцы, две женщины в синих халатиках, увидели меня, засмеялись: «Мы думали-гадали, зачем такой красивой покупательнице понадобился бородатый Толстой? Теперь понятно».
И пошли на склад за «Воскресением».
Почему мне так хотелось в Сочи найти и прочитать именно это произведение «матерого человечища»?
Во-первых, один французский культуролог сказал недавно такую «научную глупость»: роман «Воскресение» - лучшее произведение мировой литературы всех времен и народов».
Во-вторых, один американский культуролог признался, что если кто-то хочет понять Россию, как дореволюционную, так и современную, должен непременно прочитать именно это его произведение, написанное им в конце жизни. «Война и мир» - это батальный эпос, «Анна Каренина» - психологическая любовная драма, а вот «Воскресение» - это духовная изнанка всех поступков думающего человека в России.