Бог одержимых
Шрифт:
Когда трюм был загружен на треть, я понял, что уговариваю себя бросить эту затею. Мне было очень жаль, но я физически не мог выполнить эту работу. Укладывая очередной мешок под уплотнитель, я был уверен, что не пойду за следующим. Но раструб нагнетателя стоял в полушаге от выхода из трюма. Наверное, поэтому, проходя мимо, уже твёрдо решив идти к двери, я вновь поворачивал к полному мешку. Я убеждал себя, что этот - последний, снимал пакет, брал на хомут горловину и шёл с ним к паллете. Минуты превращались в мешки, мешки в паллеты, а по высоте укладки можно было судить о том, сколько осталось до
Глаза боялись, а руки делали.
На последней трети трюма я заплакал.
Мне было больно.
Плечи, руки, спина... Я и сам полагаю себя сильным. Рост - два десять, вес - сто двадцать... Лёжа от груди двести? Запросто! Такая большая и сильная глупость...
Но сейчас я был раздавлен работой.
Слёзы смешивались с потом, и глазам становилось легче. Я подумал: "Вот дурак! Если бы сразу заплакал, сберёг бы зрение". А так даже не разобрать: не вижу из-за того, что ослеп, или потому что пластик щитка запотел?
Но снять шлем было невозможно: Смош по-прежнему крутил свои "бочки" и "петли"... гранулы бомбардировали моё тело частой барабанной дробью, и я уже не различал отдельных ударов. Без каски и щитка моё лицо быстро превратилось бы в кровавое месиво.
Почему-то вспомнилось, как пять лет назад я познакомился с Капитаном.
Мы встретились на Слякости. Поздняя осень или ранняя весна... всё зависит от настроения и темперамента. И наше знакомство состоялось именно по "осадочным" проблемам. Моросил отвратительный холодный дождь, было сыро, мерзко, гадко... я мыл машину, а Смош всё никак не мог взять в толк, зачем я это делаю.
– Кругом болото, придурок!
– я и сейчас удивляюсь такту и душевности, с которыми он знакомится с людьми.
– Проедешь десять минут и будешь как все, в грязи по уши!
Я выпрямился, выкрутил тряпку ему на обувь и вежливо ответил:
– Зато эти десять минут я буду ехать человеком, а не как все, - свиньёй.
Он оценил мою фигуру, посмотрел на свои туфли и сбавил тон:
– Но в этом нет смысла!
– А ты знаешь, в чём смысл жизни?
После этих слов он думал не меньше минуты. Я ведь понимал, что его так разобрало: подошёл к придурку, и вдруг сам оказался в дураках. Кому такое понравится?
– Может, тогда скажешь, чем пахнет удача, умник?
Вот, оказывается, что его интересовало! Я рассмеялся. Я и сейчас смеюсь. Истерика. Нервы. Непосильная работа против необходимости её выполнения. И кроме меня - некому. Противоречие! Чем не повод для нервного срыва?
Что может быть веселее безумца свихнувшегося дважды?
Я смеюсь во всё горло. Адреналин делает кровь жидкой, и мне становится легче. Слёзы высыхают, пот стягивает кожу и не лезет в глаза,
– Удача пахнет потом, - сказал я тогда Смошу.
– А ещё кровью и слезами. И безнадёгой пополам с безысходностью...
Так я оказался в его команде.
Они частенько посмеиваются надо мной. Что ж, имеют право. Мне и в самом деле с моими подружками: ветошью и кандейкой, как-то легче живётся, свободней дышится. Я готов сутками тереть, маслить, красить... лишь бы всё блестело и радовало взгляд. Лишь бы чувствовать себя создателем; человеком, который делает так, как ему лучше, а не так, как у него получается...
...И вдруг я понял, что уже несколько минут пытаюсь пристроить очередной мешок к последнему ряду. А он не пристраивается. А для следующей паллеты вроде бы и места нет. Я даже отступил назад, пытаясь понять: когда? Как? Кто этот титан, который сумел до верху, под трёхметровый подволок закрепить мешки с золотом?
Кроме меня там никого не было. Но я не мог этого сделать. Я бы там умер.
Я кое-как пристроил последние два мешка под уплотнитель и вышел из трюма. А когда задраил за собой переборку, понял, что и впрямь умираю. Из носа текла кровь, ноги подгибались, в голове шумело, а желудок настойчиво искал аварийный выход в верхней части пищевода.
Я связался с рубкой и сообщил Капитану об окончании погрузки. Вернее, попытался сообщить: горло саднило. Я что-то сипел, и сам себя понимал через слово. Но Смош услышал. И понял. Палуба выровнялась, а нагрузка на ноги подсказала, что мы отчалили на орбиту. И вдруг стены дрогнули, а я пребольно ушибся, треснувшись задницей о палубу.
Магнитные башмаки жёстко фиксировали стопы, а ускорение, с которым Смош уходил с орбиты, вдавливало меня в пол. Я и не думал сопротивляться. Лёг. Выпрямился. Но легче не стало: колени были подняты, их жгло огнём...
Через мгновение я подумал, что это Смош нарочно меня плющит, за то, что мы мало золота приняли на борт. Я хотел ему крикнуть, сказать, что не виноват. Объём исчерпан. Он ведь сам рассчитывал ёмкость трюма. Больше не взять, - движок не потянет. Но потом мне стало всё равно: от перегрузки стало темно. Я ощутил вес глаз, а щёки вместе с ушами потянулись к затылку. Я испугался, что они вот-вот растекутся по полу. Но через мгновение меня занимало другое: вот уж не думал, что у меня такой тяжёлый язык: ускорение вколачивало его в глотку. Чтобы не задохнуться, я повернул голову и прижался к палубе щекой.
Дышать стало легче, но поворачивать голову, наверное, не стоило.
Пока затылок упирался в пол, я отличал "верх" от "низа". У меня даже были представления о том, что такое "лево" и "право". Теперь же ориентацию перекосило так, что я казался себе мухой, раздавленной на покатом потолке чердака.
Держать колени ровно не получалось, тяжесть раздвигала их в стороны. Муха? Нет. Скорее цыплёнок... Цыплёнок табака. Здоровенный такой, плоский цыплёнок...