Бог одержимых
Шрифт:
Потому что мир привык убивать незнакомое-доброе и терпеть известное-дурное.
И веселится, торжествуя, зло -
Чело людское тернием увито.
Где щедрым урожаям быть должно,
Скользит луч света сквозь дрянное сито...
...И
Замолчали барабаны. Свирель Гарсиласа, сорвавшись в нестерпимый визг, будто захлебнулась горем и враз онемела. Исчезло сияние с края карниза.
И звёзды потускнели.
И ветер стих.
Волшебство так стремительно сгинуло, что в пору сомневаться: а было ли что-то? Помимо гор, неба, звезд... и человека, дерзнувшего развлечь болью столь внушительную публику.
– Ну и глотка у тебя!
– треснутым голосом пожаловался Виталий.
– В смысле?
– не понял Егор.
– Громко, однако. Но красиво, чего там. Только стихи какие-то... странные.
– А... да сам не пойму, чего меня на социалку пробило. Я ведь со всем о другом собирался... может, из-за мерцания? В какой-то момент мне показалось, что она со мной так разговаривает. Я ей о своем, а она, в ответ мерцанием втирает... а песни, обычно, у меня совсем другие - простенькие. Про любовь.
– Спой, - попросил Виталий.
– Что заесть, чем попроще...
И был мне сон: меня любили,
В тумане стон, и звуки плыли,
Вдали - прибой, где-то вода,
И мы с тобой, и навсегда
– Да, - сказал Виталий.
– Вот это мне больше нравится. А причем тут вода?
– Не знаю, - признался Егор.
– Так сложилось.
– А еще?
Любовь нам на двоих дана - одна,
Уверен - буду тебе нужен,
Я буду звать тебя: "Моя жена",
Надеюсь, буду твоим мужем.
Как чаша полная вина - без дна,
Наша судьба неразделима,
Она во всем тебе и мне верна,
Она теперь у нас едина...
– Это ты о Катюше?
– зачем-то уточнил Виталий.
–
– Эк тебя скрутило... а Виктор что?
– Сюда отправил. Сказал, что не доверит свою дочь тому, кто не ел медвежьего мяса. Будто не знает, что здесь медведи не водятся.
– Это выражение такое, - пояснил Виталий.
– И дело, конечно, не в медведях.
– А в чем?
– В тебе, - ответил Виталий.
– О бедах голосить - это, конечно, нужно. И важно. Но мужчина - это тот, кто в состоянии помочь себе сам. И своей женщине, и близким. Всякий отец хотел бы видеть дочь замужем за мужчиной. Так что на Виктора не стоит обижаться.
– А я и не обижаюсь, - хмуро бросил Егор, забираясь обратно в спальник.
– Я ночью пою привидению... на кладбище в горах... над пропастью без лжи.
***
К двум часам дня он был в десяти метрах от "плиты" - гладкой, лишенной рельефа стенки. Просьбы командира быть внимательным и не торопиться тонули в перепевах "So far, so good". Вот только голос с каждой минутой становился все более хриплым. А ритм не держался вовсе.
Шел двадцатый час восхождения.
Было жарко.
Было томительно.
Болели грудь и спина.
Весь плечевой пояс будто сводило судорогой. С боем давался каждый вдох-выдох.
– Гиподинамия, - "ободрил" его командир.
– Однообразные движения и продолжительная нагрузка. Хорошо бы побегать. А еще лучше - поплавать. Как спустишься, отнесешь меня к машине. Первым делом сгоняем к океану: всего-то полсотни километров...
Егор припомнил, как они добирались сюда по дну высохшего ручья. Длинный шлейф поднятой джипом пыли он видел все время, пока они шагали по предгорьям Сьерры.
Хотелось есть, а еще больше - пить. Зато, если немного похулиганить, - закрепившись на закладухе далеко откинуться на канате, - можно было увидеть "восьмерку" цели: желтый верх, белый низ. В ста метрах слева его ждала другая, пристрелочная метка.
Господи! Как давно это было!
В те времена он знал только один пропуск на вертикаль - пороховой гвоздезабивной пистолет. Он искренне полагал себя монтажником-высотником. Алгоритм простой, трехступенчатый: ноги в упоре на первом уголке. Пояс взят на карабин на втором. Молотком ровняешь посадочное место для третьего. Заряжаешь пистолет, прикладываешь уголок, "бах"! А потом еще раз "бах"! И перебрасываешь страховочный карабин на новую ступеньку. И еще шаг в высоту. И вновь молоток, и еще уголок, вот такой диалог со скалою...