Бог одержимых

Яценко Владимир

Егор понял, что Виталий насмешничает только затем, чтобы успокоить и не дать запаниковать.

– Командир, - позвал он.
– А ты не мог бы в бинокль глянуть: эта штука и вправду здесь светится, или у меня крыша едет?

– Давно смотрю, Егор, - ответил Виталий.
– Насчет "крыши" можешь быть спокоен: у тебя на карнизе и вправду что-то есть. Но мне отсюда не разобрать: скала теплая - воздух дрожит. И что твоя барышня делает?

– Мне кажется, барабаны аймары слушает, - сказал Егор.
–

Во всяком случае, будто повернута в ту сторону, откуда звуки. А еще она мерцает... в такт.

Серебристое облако и вправду заметно колыхалась в такт барабанам. Но кроме общего колебания формы, свечение заметно пульсировало по яркости. Было красиво: лиловые искры рождались внутри и стремительными волнами перебегали из центра к периферии...

– Гарсилас говорит, что духа нужно успокоить, - сказал капитан.

– Успокоить?

– Да. Древняя смерть. Бояться не нужно, она пришла только за словом: узнать, как мы тут живем. Лучше всего петь. Гарсилас уже свою сопилку достал..

Снизу и вправду донеслись неуверенные звуки разбуженной свирели.

– Это свирель, командир, - сказал Егор.
– Только здесь она называется "чиримия".

– Ты не умничай, - строго оборвал его Виталий.
– Подумай лучше: мы только пытаемся слушать горы. А горы, оказывается, давно слушают нас.

– Но это как-то глупо. Петь привидению...

– Мы в чужой стране, сынок. И если судьба занесла на древнее кладбище инков, а их потомки советуют петь... наверное, не стоит упрямиться?

– О чем же мне петь?

– О том, что болит, конечно. Давай про Катюшу. Я ведь ее малышкой на руках носил. Витек в Гренландию за каким-то хером поперся, так мы с Марией чуть ли не каждый вечер к Валюхе в гости закатывались...

"Это он о матушке Катерины - Валентине Михайловне, - понял Егор.
– А Мария Ивановна, выходит, его жена. Значит, они и вправду близко знакомы..."

– Нет проблем!
– уверенно сказал Егор.
– Ща спою! Только мне твоя помощь нужна. Как услышишь, что я такт приканчиваю, так словечки подбрасывай. Какие только в голову придут. Мне так легче.

– Как поленья в костер?

– Они самые, - выползая из спальника, согласился Егор.
– Поленья... в костер...

Он с удовольствием откинулся спиной к теплой стене и сделал несколько глубоких вдохов, вентилируя легкие. Барабаны аймары, сопилка Гарсиласа, треск камня и вой ветра на изгибах камня... все складывалось в чарующую знакомую мелодию. Еще мгновение, и он ее узнает. Конечно! Это же волшебное "My Oh My"!

Вот оно счастье-то!

– Давай, командир, - закричал Егор, чувствуя, как накатывает возбуждение. Его уже захватила мелодия свирели, он уже впустил в себя ритм барабанов.
– Сейчас я этой штуке про нас рассказывать буду! Хрень Господня! Блин! Слово мне! Слово!!!

–

Мир, мечты, надежды...

–  Удиви огромный мир мечтой.

Не меняй удачу на покой.

Полный счастья и любви,

Для улыбки день лови,

Назови любимую - женой.

Он был в восторге.

Не спеша, подлаживаясь под внезапно приблизившийся ритм барабанов, он пел этой ночи, горам, ветру, звездам... и Катерина была здесь, рядом с ним.

– Бог, радость...
– предложил Виталий.

– Улыбни святые образа,

Пусть прервут они свой сладкий сон,

Наш мир Богом сотворен,

И на радость осужден,

Сохнет пусть на дереве слеза.

Ага! А вот и его приятели - Вадяня с Жекой. И Стас со своим тамбурином подтянулся. Здорово! У него сильный голос, будет подтягивать в четвертом такте.

– Старость, душа, смерть...

–  Множит годы без жалости судьба.

Я - родня троянскому коню:

Тот, кто прячется во мне,

Знает цену седине,

Разобьет души моей броню.

Виталий подбрасывал все новые темы, но в подсказках уже не было нужды.

Голос Егора, зажатый в теснине скал, стремительно разливался по ущельям Сьерры, отражался от камня и многократным эхом дробился и множился.

Егор слышал голоса прошлого и будущего. Сейчас все подпевало ему. Как-то незаметно Вадяню сменил Дон, и оттого барабаны зазвучали тревожней, свирель Гарсиласа выворачивала душу, камень трещал, ветер выл, а он пел.

О жестокости мира к молодым.

О том, как молодые становятся старше и сами делают мир жестоким.

О том, что конца у этой болезни нет, потому что лечиться нужно всем и сразу, изнутри, из середины.

Только некому лечить.

Не родились еще люди, которые бы любили мир только за то, что он есть. А те, кто любил, умирали жестоко и в мучениях: на крестах колючкой увитых, кто от камней, кто от мечей, всегда от людей, будто змей ядовитых...