Бог сумерек
Шрифт:
— Ну ничего, — проговорил он медленно и с вызовом. — Мы поглядим еще… посмотрим, кто кого. Открыл одно из окон, выходящих в сад. Вдохнул глубоко. Утренний сад точно впитал в себя весь свет июня — небо, зелень, звуки далекой реки, птичьих голосов — и теперь дразнил близостью своей вечности… но Аркадия Смо-лянинова было не провести, уже он-то знал! Может быть, лучше, чем любой другой, знал, как хрупка и ненадежна эта красота мира, что это — обман. “Мир — мираж…” — сказал он про себя и осклабился этому каламбуру.
Утренняя тишина — не совсем тишина: негромкое начало мира, прохлада,
И тут на столе звонко засигналил мобильный телефон. Смолянинов как ветром подхваченный кинулся к столу, схватил аппарат, взглянул на табло. Еще одна злобная усмешка выдавилась на губах его. Он сглотнул, поднес аппарат к уху и очень спокойно сказал:
— Да!
Взгляд его застыл. Он повторил:
— Да, да. Слушаю!
По мере того как он слушал, лицо тяжелело, обвисало, рот кривился углами вниз. Глаза стали совсем щелками. Выслушав, он заговорил размеренно и без малейших эмоций в голосе:
— Значит, так. От груза избавиться. Как? — ваши проблемы. Этих двух отправь по домам. Пусть… пусть кальсоны свои стирают обоссанные. Что?.. Это не ваши заботы. Все, я сказал, отправь своих дебилов по домам, а сам будь всегда на связи. Всегда, понял?! Я сам тебя найду. В конторе скажешь, что я сегодня работаю дома. Не беспокоить меня! Понял?.. Все, до связи.
Отключил телефон и несколько секунд стоял, упершись невидящим взором в камин. Затем медленно опустился на диван, продолжая держать мобильник в руке. Так он сидел, молча и не шевелясь, долго. Потом произнес:.
— Помогают, говоришь… Ну-ну. Поглядим.
Перевел взгляд на бутылку. Смотрел, смотрел на нее, губы двигались, пожевывали.
Все-таки он преодолел себя. Встал, отключил мобильный, отключил и городской, отцепив провод.
Движения его стали точные, уверенные. Он закрыл окно, вынул из кармана ключи, отыскал нужный… ничем особенным не отличающийся от прочих ключей. Взял с камина спички. Постоял, подумал.
— Все? — спросил он вслух. И сам себе ответил: — Вроде все.
Прошел в кабинет; не садясь за письменный стол, заваленный книгами, какими-то рукописями и документами, он просунул руку под столешницу, нажал кнопку, и один из огромных, от пола до потолка, книжных стеллажей аккуратно повернулся, открыв небольшую дверь. Эту-то дверцу и отпер он обычным ключом — но прежде, чем отпереть, он извлек из шкафа некое одеяние: черное, бархатное, без воротника, без рукавов, просто длинный балахон, мешок с прорезями для головы и рук. И Смолянинов снял с себя накрахмаленную сорочку, обнажив несколько погрузневший, но все-таки мускулистый, мощный торс. Сорочку он небрежно кинул в кресло, а в балахон облачился, отчего вид приобрел странный, но не смешной — увидевшему его в таком наряде и в голову бы не пришло рассмеяться.
Итак, он отпер дверь — и обнаружилась круто уходящая вниз каменная лестница. Она спускалась во тьму.
Он шагнул вперед, пошарил левой рукой. Нашел лежавшую на специальной полочке свечу, зажег ее. Она вдруг вспыхнула необыкновенно ярким, сильным пламенем, как факел, осветила лестницу и глубину.
Смолянинов пошел вниз, его огромная
В том шкафу как будто бы было что-то живое: какие-то шорох и царапанье доносились оттуда. Смолянинов на звуки не обращал внимания, он вновь обратился к ларцу. Погрузив обе руки в него, он осторожно, точно это был сосуд, полный воды, достал череп. Человеческий, конечно.
То был непростой череп. В темени глазниц его мерцало что-то.
Эту звездную мглу словно и боялся расплескать человек, держащий в руках зловещий предмет. Он чрезвычайно бережно распрямился, ступил шаг, другой — и аккуратно поставил череп на куб.
После этого Смолянинов перевел дух. Он взял стоявшую на полу свечу и от нее зажег обе черные, загоревшиеся таким же странно ярким пламенем. Первую он задул и положил в открытый шкаф, а вынул оттуда небольшой кубок, подставка, тонкие боковые стойки и крышка которого сделаны были из темного и тяжелого металла, а чаша — из светлого полупрозрачного камня, похожего на дымчатый хрусталь.
А вот этот сосуд на самом деле полон был какой-то жидкостью, но ее не боялся расплескать Смолянинов. Вообще, он стал действовать раскованно и быстро, откуда-то в руках у него взялась тонкая кисточка, и он скинул с кубка крышку, сам кубок подхватил левой рукой, в правую руку взял кисточку и подошел к противоположной стене.
Эта стена была в отличие от той совершенно ровной и гладкой. Стоящий перед ней малость помедлил, затем окунул кисть в чашу и быстро начертил на выглаженной поверхности символ.
И сразу же диковинно изменился свет пламени свечи. Он стал призрачно-голубым, мгновенно залив собой все помещение. А краска, которой нарисован был символ, оказалась фосфоресцирующей, она отчетливо отразилась в голубом свете белым, неживым отблеском, но всего лишь на несколько секунд, а затем стала тускнеть, бледнеть… и вот растаяла бесследно. Символ исчез.
Тогда совершающий обряд стал быстро, очень быстро макать кисть в кубок и стремительно чертить на стене длинные ряды знаков, которые, как и первый, мертво фосфоресцировали и пропадали без следа. Но он чертил, чертил, с такой же неистовою быстротой, и с губ его полетели слова, сначала чуть слышно, а затем все громче, громче, и вот в полный голос. То были воющие, дикие, исступленные слова:
Эш! Эш!
Сати, сати, окобуру!
Нгамбу, харма, джарш!
Ой-йе-йе! Ой-йе-йе!
Эш агонга, эш асумба!