Богиня
Шрифт:
– Но это влиятельные люди, мистер Романофф!.. Они…
– Деревенские болваны, – докончил за него Майк. – Пересадите их.
– Да, сэр.
«Деревенские болваны» мгновенно подевались куда-то, а Валентину, Паулоса и чету Хайдов с поклонами проводили за столик. Обедающие оборачивались, улыбались и приветствовали их. Валентина слышала, как ее имя передавалось из уст в уста и присутствующие осведомлялись друг у друга, кто этот молодой человек рядом с известной звездой. К завтрашнему дню Луэлла непременно прознает обо всем и не преминет упомянуть в своей
Фотограф, пользуясь выпавшей возможностью, поспешно подбежал к их столику, и Валентина отшатнулась, ослепленная вспышкой.
– Наверное, с вами это постоянно случается, – посетовал Паулос, наблюдая, как бесцеремонно волокут к выходу дерзкого репортера вышибалы Майка. Майк был профессионалом своего дела и поэтому безошибочно чувствовал клиентов, которым нравилось подобное внимание, и тех, кто старался избегать излишней шумихи. Ослепительно прекрасная, очаровательная Валентина, несомненно, относилась к этой последней и редкой категории.
– Нет, – покачала она головой, радуясь, что цель этого вечера была достигнута. – Я не часто бываю в ресторанах по вечерам.
Паулос окинул ее долгим задумчивым взглядом. Она оказалась совершенно не той, какую он ожидал увидеть. Ни малейшей претенциозности, никакого жеманства и надменности, особенно присущих тем, кто стал знаменит совсем недавно. В ней было нечто необычайное. И загадочное. Что-то глубоко потаенное – качество, которого он так и не смог определить.
Валентина подняла глаза, Паулос непроизвольно сжал кулаки. Почему в ее глазах столько страдания, боли, одиночества и отчаяния? Ведь ей завидуют миллионы!
Он молча сидел, пока Хайды обсуждали, стоит ли Саттону сниматься в очередной исторической мелодраме. Эта женщина чем-то тронула его сердце. За двадцать пять лет его жизни лишь музыка имела над ним такую власть.
– Саттон предупреждал, что вы не такая, как другие, – сказал он наконец, борясь с желанием сжать ее пальцы, зная, что она немедленно отстранится. – И оказался прав.
– Я разочаровала вас? – серьезно спросила Валентина.
Публика признала ее как экранную богиню, великую актрису. Вполне естественно, если Паулос Хайретис разочаруется в настоящей Валентине, поскольку в жизни она была всего лишь женщиной, которая любила Видала Ракоши.
– Нет, мне кажется, это невозможно, – мягко улыбнулся Паулос.
– Тогда чего вы не ожидали во мне встретить? – с детским любопытством произнесла она.
– Такой неизбывной грусти, – просто ответил он и увидел, как глаза Валентины тревожно вспыхнули.
Она поспешно отвернулась.
– Это так очевидно? – выговорила она наконец, невидяще уставясь на серебро и хрусталь.
– По крайней мере для меня.
Воцарилось долгое молчание. Паулос пристально смотрел на изящную руку без единого кольца, лежавшую рядом с его рукой.
– Думаю, – медленно начал он, – вам необходим друг, Валентина. Могу
Его волосы были темными, кожа оливковой, однако он даже отдаленно не напоминал Видала. Не обладал энергией и решительностью Видала. И никогда не сможет зажечь пламя, пожирающее ее каждый раз при одном его взгляде или слове. В ее жизни не будет другого Видала. Он безраздельно завладел ее душой и сердцем, и теперь внутри остался лишь ледяной холод. А одиночество было хуже любой пытки.
– Да, – тихо ответила она, – я бы хотела видеть вас своим другом, Паулос.
На следующее утро она появилась на площадке в гриме и костюме, внешне сдержанная и невозмутимая. Видал устремился к ней, не обращая внимания на любопытных.
– Где ты была, черт побери?! Я с ума сходил от беспокойства!
Лицо его осунулось, было видно, что он всю ночь не спал и перенес страдания, тяжесть которых невозможно представить.
Валентина глубоко, прерывисто вздохнула.
– Я ужинала с Саттоном и Клер Хайд…
– Что?! – взорвался он, и все присутствующие невольно сжались. – Ты сказала, что заболела! Но тебя не было дома весь день! И никто не знал, где ты!
– Прости, я…
Но он, не дав ей договорить, схватил за руку и бегом потащил с площадки. Оказавшись на улице, он почти швырнул Валентину на стену студии.
– Что происходит? – выдохнул он, сверкая глазами. – Хайды тут ни при чем! Ты была с чертовым греком! Все утренние газеты пестрят вашими снимками!
Именно этого она и добивалась. Замысел удался! Валентина сжала кулаки, моля Бога дать ей силы.
– Да, – небрежно бросила она, словно речь шла о самых обычных вещах, – он очень мил. Он…
– Сукин сын! – прошипел Видал, стискивая ее запястья с такой силой, что кости, казалось, вот-вот хрустнут. – Ты не ночевала дома! Была с ним? Спала с этим…
Несмотря на сжигавшую его ярость, взгляд Видала по-прежнему оставался недоверчивым. Одно ее слово. Лишь одно слово, и все будет как прежде. Валентина подумала о ребенке, о Кариане, о бездне безумия, в которую та соскользнет, если Видал оставит ее, и поняла, что не может строить будущее, забыв об этом.
– Да, – ответила она вслух и тут же вскрикнула от боли – увесистая пощечина снова отбросила ее к стене.
– Nem! Nem! Nem!!! [18] – побелев, зарычал он, и когда она, вырвавшись, бросилась бежать, безнадежно выговорил вслед лишь одно слово: – Валентина…
В его голосе звенела невыразимая тоска, но она не оглянулась, не остановилась. Только ступив на площадку, она взяла себя в руки, отдышалась и, подойдя к парусиновому стулу, на спинке которого было выведено ее имя, молча уселась, игнорируя нескрываемо любопытные взгляды окружающих. Прошло не менее двадцати минут, прежде чем появился Видал, мрачный, напряженный, со страшным лицом.
18
Нет! (ветер.)