Босой
Шрифт:
Ночное небо сплошь высвечено огнями. В полях светло как днем. Пожары полыхают непрестанно. Огоньки поменьше мерцают повсюду – они только кажутся маленькими, просто они далеко от нас.
– Ходили по селу разговоры, – говорит отец, – насчет бунта – дескать, скоро и к нам перекинется…
Полыхают окрест пожары. Их пламя раздирает ночную мглу, но они далеко – их жаркое дыхание сюда не доходит. Мы дрожим, как в ознобе.
Все село поднялось на холм, люди озираются по сторонам. Я слышу голос дяди Михалаке:
– Куда ты, Тудор?
– Да вот, ребятишек домой отвести, продрогли.
– Сам-то
– Какой уж тут сон…
И верно, кто сможет сейчас уснуть?.. Разве что дети…
Но и детям не спится.
Мы ворочаемся в постели – холодно. Никак не можем согреться. И не в силах унять озноб. Дрожа всем телом, шепотом переговариваемся.
– Помещичьи усадьбы горят, – говорит Ион, – скоро помещикам конец…
Он выбирается из-под одеяла и натягивает постолы – хочет улизнуть. Если бы дома была мама, она бы его удержала. Но мамы нет. Осталась на холме с бабами и мужиками.
– Была бы в нашем селе усадьба, люди ее тоже сожгли бы, – говорит сестра Евангелина. – Эх, жалко, нет у нас помещиков…
– А мы к соседним подвалимся, – подает голос Ион. – На работу к ним небось ходим, вот и бунтовать пойдем. До Бэнясы рукой подать. Не дадим сбежать колченогому, который на нас намордники напяливал…
И он уходит…
Насмотревшись на пожары, крестьяне толпой спускаются с бугра. Несколько человек заворачивает к нам. Мы поджимаем ноги, освобождая место с краю постели. Кто-то, прислонясь к стене, остался у двери. Мама приносит из сеней маленькие трехногие табуретки-долбленки.
– Садитесь, вот табуретки.
Все рассаживаются. Сидят, опустив голову, уставившись в землю. От лампы летит копоть. Отец первым нарушает молчание.
– По всей стране начались восстания. Бунты бывали у нас и прежде. Но пока что помещичья власть топила их в крови. Однако после народных возмущений жизнь становилась чуть полегче. В помещичьих душах еще жил страх, и с крестьянами баре поначалу обходились сносно. Сейчас нам тоже нельзя сидеть сложа руки. Мы долго терпели. Слишком долго. Может, на этот раз повезет, и мы навсегда сбросим гнет помещиков. Что и говорить, многим из нас уже невмоготу жить по-старому, охота другой жизни. Да, видать, чего-то нам недостает. У восстания нет руководителя. Исстрадавшиеся люди кидаются за кем ни попадя, ломят напролом, жгут, а то и убивают…
– Кто как, а я больше ждать не хочу, – с надрывом произносит мой двоюродный брат Думитру Пэликэ. – У моих детей в чем только душа держится – ну чисто скелеты. Вот-вот протянут ноги с голодухи. Я уже похлебку из соломенной трухи варю… Гляньте-ка на мои руки – с них вон кожа сползает. А знаете, что это? Пелагра называется! То же самое и у жены… От этого люди с ума сходят, а потом умирают… За что нам такое мученье? Работаешь, пока с ног не свалишься… У меня вся спина кнутом исполосована. И у жены тоже… Человек один раз живет. И умирает тоже только раз. Так неужели нам и помирать, как бессловесной скотине? Лучше уж в бою за свое право и за лучшую жизнь. Так оно и для детей наших вернее будет…
– Дядя Думитру, – подает голос Малыш, – я бобыль. Умру – и поплакать некому. Мою жизнь, как у всех нас, человечьей даже не назовешь – собачья у нас жизнь. Так вот, давайте завтра с утра соберем село, подымем народ…
– Собрать
– Студенты – не студенты, все это, может, одни разговоры. Главное – усадьбы уже горят. И подожгли их крестьяне. Огнем полыхает вся страна. Надо подыматься и нам. Иначе гибель. Сами погибнем и детей погубим. Весь род прекратится… – Это заговорил Давид Флоройу. Он стоит у самых дверей, опершись на палку и глядя в пол, а может, на свои залатанные, без шнурков, обмотанные веревкой постолы. Его пышные длинные усы опускаются на углы губ, сливаясь с густой бородой. В голову старика приходит новая мысль, и он продолжает: – У меня семеро сыновей. Я поведу их. Вместе пойдем воевать. Победим или сгинем.
– Дядя Тудор, давай прямо сейчас к Тицэ Уйе, обмозгуем что и как. Позовем и Лишку Стынгачу, и Ивана Цынцу.
– Надо бы и Згэмыйе, и Оведение, и Удудуя позвать. Ум хорошо, а много умов – лучше.
И они ушли держать совет.
Коптит лампа. Предметы в комнате расплываются, как в тумане. Я засыпаю глубоким сном, и мне чудится, будто люди кидаются друг на друга, а дома горят. Мне снится, будто даже деревья в нашем селе охвачены огнем. Я брежу. Вскрикиваю и ворочаюсь с боку на бок.
– Что с тобой, Дарие? – будит меня мать.
– Плохой сон приснился…
Так случается часто – я мечусь, вскрикиваю во сне, бормочу никому не понятные слова, словно на чужом языке. Теперь мне снится, будто я плыву по бескрайнему синему простору, какого никогда прежде не видел, и над этим бескрайним простором вдруг начинается буря. Лодка-долбленка, где я свернулся клубком, попадает в водоворот. Ее швыряет из стороны в сторону. Я уже смирился с мыслью, что лодку сейчас перевернет. Чудовищные рыбы, больше вола, носятся вокруг, раскрыв пасть, готовые меня растерзать. Я стискиваю зубы, сжимаю изо всех сил, но страх побеждает. Я кричу.
– Дарие, что с тобой?
– Сон плохой, мама…
А иногда я оказываюсь на верхушке дерева. Теплый ветер, набегая, раскачивает верхушку. И мне приятно, что я раскачиваюсь вместе с ней и что ветер теплый. Огромный лес шелестит подо мной широкими резными листьями… И вдруг я срываюсь вниз. И ору что есть мочи.
– Да что с тобой, Дарие?
– Плохие сны снятся, мама…
Однажды мне приснилось, будто за мной гонятся черные медведи, больше тех, что водят цыгане. Я удрал от них, пробираясь на четвереньках меж каких-то камней, и спрятался в пещеру, где чуть тлел костер. Перетащил раскаленные головешки к самому входу пещеры…
Помню такую ночь, когда во сне у меня будто бы сошел с рельсов поезд, помчался за мной, подмял колесами и разрезал на куски. Машинист собрал куски и склеил. И тогда я смеялся во сне. Я знал, что это сон…
Диоайка пробовала излечить меня от страшных снов заговорами. Бралась за это и Петра. Но кошмары не отпускали меня. Еще долго снились всякие страсти…
Лампа чадит. В комнате мы одни. Брат возле печки потягивает трубку. Пускает носом дым. Сон как рукой сняло.
– Спи, Дарие, спи…