Босой
Шрифт:
«Стало быть, вы заодно с бунтовщиками?»
Капитан выхватил револьвер и выстрелил в непослушных. Вот зашатался и упал один. За ним как подкошенный рухнул второй.
Капитан подступил к солдатам.
«Вы тоже в родстве с бунтовщиками? Меня это не касается. Помните, на вас военная форма. И вы обязаны выполнять приказ».
«Мы не можем выполнить приказ, господин офицер. Мы с восставшими не в родстве. В родстве были те, кого вы расстреляли, потому как они здешние, с Олта. А мы по большей части с Арджеша. Но сейчас наша думка про другое. Мы тут все деревенские. А все здешние села поднялись против бар. Поднялись и наши отцы, и наши братья. И если
«Кто это „мы“, сержант Амарией?»
«Весь отряд, господин капитан».
Через секунду сержант уже валялся в пыли.
А капитан орал:
«Кто еще хочет пулю в лоб?»
Дрогнули солдаты. Подчинились. Кое у кого страх смерти пересиливает все. Из строя вышло двое служак, вызванных капитаном, и принялись избивать Дакина кольями. Били до тех пор, пока он не скончался.
Что до Дину Диникэ, Иона Джампалие и Дыржу, то капитан понял: солдаты их боятся и не смогут удержать, когда их прикажут бить… Поэтому велел привязать всех троих к жердям. Принесли длинные жерди и веревки. Крестьян повалили наземь и двумя жердями зажали им ноги. Жерди крепко связали у концов. Потом так же зажали меж жердей шеи – попробуй пошевелись!.. Положили рядом спинами вверх, лицом вниз. И принялись кромсать кольями. Били, пока те не умерли прямо в жердях. Если бы по голове колотили, лучше было бы. Ан нет. По голове никто ни разу не ударил. Били от пояса до шеи, потом до пяток. Сантиметр за сантиметром, вершок за вершком. Будто хотели раздробить вдребезги. И раздробили… Мужики кричали, пока доставало сил. Потом затихли. Зубами грызли землю. Крестьяне сгрудились тесной толпой. А вокруг них конные с карабинами наизготовку. Даже жены истязаемых не осмеливались плакать громко. Били долго. Умиравших так и бросили за примарией привязанными к жердям. Таким способом капитан Загориц забил до смерти более трех десятков крестьян. Всех, кого схватил, всех забил до смерти. Когда восстановили телефонную связь, капитан вызвал город. Доложил полковнику:
«Схвачено триста человек…»
Полковник рявкнул в телефон:
«Я не приказывал докладывать о числе захваченных, доложите, сколько перебито! Уж не раскисла ли у вас душа, капитан?»
«Напротив, господин полковник, совсем напротив…»
И пошла расправа, еще более зверская. Капитану Загорицу показалось, что мало истязаний и убийств, этим людей не запугаешь. Вместе с офицерами и сверхсрочниками отправился в село. С ними были поп и жандармы.
«Вы сожгли мою усадьбу, – орал Загориц, – а я сожгу ваши дома!..»
Сожгли полсела. Солдаты выталкивали из домов женщин и детей, избивали их саблями плашмя, поджигали дома, оставляя людей без крова. Тех, кто выжил, отправят в Турну.
Вот что рассказал наш родственник с Олта.
– Теперь держите язык за зубами, – обращается к нам отец. – О том, что слышали, молчок. Да и ты никому больше не рассказывай, Тэкицэ. Не надо пугать народ. Чему быть, того не миновать! А нам надо продолжать восстание, отступать некуда. Теперь уж ничего не поделаешь.
С рассветом все село, словно обезумев, высыпало на улицу перед примарией.
Тицэ Уйе: В Секару! Поможем восставшим!
Гэйнэ: А чего мы забыли в Секаре? Я вот слышал, из Турну солдат шлют села усмирять. Разве с нас не довольно?
Тицэ Уйе: Нет, не довольно. Откуда известно про солдат?
Гэйнэ: Люди говорят.
Тицэ Уйе: Мало ли что люди говорят. Нечего всех
Село согласно с Тицэ. Все признали его вожаком.
Слухи и в самом деле ходят разные. Новости разлетаются быстрее птиц. Есть и хорошие, люди радуются им: будто бы те помещики, которых не застали в имении, дали деру, бежали без оглядки. Нашли прибежище в городах. А совсем уж перетрусившие переплыли в лодках Дунай и укрылись на той стороне, у болгар, на чужбине. И сюда не вернутся.
Вот высунулся из дома поп Бульбук. Однако со двора – ни ногой.
– Все суесловие одно, мил человек, суесловие… Вернутся помещики. Земли вам, стало быть, захотелось? Вот ужо накормят вас господа землей. Эй, Костикэ, сбегай, мил человек, за пол-литром дрождие к Бучуку. А лучше уж неси литр, мил человек.
Костикэ, сын Цынцу, смотрит на попа долгим взглядом:
– С чего бы это? Или я к вам слугой нанялся, батюшка?
– Воистину светопреставление! Уже и в детей бес вселился…
Поп от удивления так и повис на своем заборе.
А сын Цынцу переводит взгляд на дорогу, забитую народом.
Но и худые вести доходят до села. Рассказывают и другое. Что войска жгут села, офицеры убивают без разбору всех, кто попадет им в руки, а солдаты не хотят стрелять в восставших и сами подымают бунт…
– Вот если бы на нашу сторону солдаты с оружием перешли, – слышу я голос отца, – тогда бы наша взяла… Если бы…
Люди слушают, надвинув кэчулы на лоб, нерешительно почесывают затылки. Всех снова разбирают сомнения.
Тицэ Уйе, Удудуй, Малыш, дряхлый Давид Флоройу, Оведение уговаривают крестьян.
– Идем в Секару! В Секару!
Им вторит тетка Егоза, маленькая, с наперсток.
И вот мы шагаем в Секару. Добрались, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Помещичий двор – весь нараспашку. Во дворе копошится несколько человек. Окна в доме выбиты, конюшни и коровники сожжены.
– Где ваши люди?
– Наверху, в усадьбе.
Усадьба раскинулась на холме.
Там – дым коромыслом. Горят сеновалы. Значит, бунтуют уже третий день. В огне амбары. Людские. Вокруг толпятся люди. Толпа раздается в сторону. Посредине, вытянувшись во весь рост, лежит приказчик Филип Писику.
У этого приказчика была привычка носиться верхом по полю и с налета стегать крестьян концом кнута.
– Борозду у меня поуже и поглубже… в гробу твою мать…
Это хорошо, когда борозда и узкая, и глубокая. Земля лучше родит, если вспахать ее узкой и глубокой бороздой. Но для этого нужны сильные, ухоженные волы и хороший плуг. А ежели плуг плохой, а волы изнурены, не бывать борозде ни узкой, ни глубокой. Поневоле ее то чуть расширишь, то чуть вытащишь плуг – иначе не потянут волы. Но приказчик Филип Писику беспощаден. Добрые у тебя волы или худые – борозда на барской земле должна быть глубокой и узкой. Таково повеление помещика. И приказчик следит, чтобы оно выполнялось.
Хозяин усадьбы в Секаре – полковник Пьенару – обычно живет в Бухаресте. Вести хозяйство он поручил Филипу Писику, а управляющим оставил Димофте Штырбу. Димофте крестьяне упустили, изловили только приказчика. Захватили на дворе усадьбы.
Писику из местных. Жена его в свое время босиком ходила. А теперь в туфлях с барской ноги и в платье с барского плеча. Приказчик Филип тоже сбросил постолы, расхаживает в ботинках. Носит то, что дарит ему помещик, а тот его только добротным и жалует. Оборвались связи Филипа с селом. Поймает в поле мужика, изругает и, изобьет. И не только в поле – у молотилки и даже на улице, где ни попадется.