Босой
Шрифт:
– Вот тебе и гореть…
– Ну хорошо, хорошо, пусть мне. Я не против, только зачем обязательно дом жечь? Есть у меня во дворе сарай, где я сено держу. Вон его и подожжем. Вы подожжете, а потом все встанем вокруг с ведрами, чтобы пламя дальше не перекинулось. Ладно?
– Ладно, – с облегчением вздыхает Кэрэбаш.
– Ничего не ладно, – говорит Тицэ Уйе. – Было бы ладно совсем другое…
– Что же?
– Сжечь ту книгу, куда долги наши записаны…
– Конечно, жгите, отчего не сжечь!..
Тут уж растаял и глуповатый верзила.
– Ну выпьем, что ли, раз такое дело?
– А
– Вина бочку…
Мареш с женой и работником, кряхтя, выкатывают бочку и ставят перед входом в корчму.
Отец, Пэликэ, Малыш, старый Давид Флоройу и семеро его сыновей, Тицэ Уйе, Лишку Стынгачу, Цынцу и Удудуй держатся в стороне и смотрят, как околпачили односельчан. Ждут, когда наконец они опомнятся сами. Но сами крестьяне опомниться уже не в состоянии.
Кое-кто в нетерпении подступает к бочке. Руки тянутся к кружкам, их на большом деревянном подносе принесла жена корчмаря. Но тут, дрожа от возбуждения и решимости, на пути любителей выпить встает тетка Егоза. Потухшие от слез глаза ее, выплаканные по умершим зимой детям, вспыхивают огнем. Она в черном переднике, черной кофте, на голове черный платок. Лицо у тетки Егозы желтое, как айва. Даже губы, и те желтые. Ее сухонькое тельце словно снедает высокое, всепоглощающее пламя, оно жжет, толкает к действию, придает сил. Тверже звучит слабый голос. С поднятыми вверх руками бросается она к мужикам, пытаясь оттащить их от бочки.
Слышен ее истошный вопль:
– Назад, все назад, мерзавцы! Бочонком вина купил вас барский прихвостень. По паре кружек зелья на глотку! В этом и есть ваше геройство, мужики? Постыдились бы!.. Столько детей померло у нас этой зимой, и никто не пришел к нам на помощь! А теперь, гляньте-ка, стоило этому паразиту швырнуть вам вместо милостыни бочонок кислой отравы, как вы уже и сторговались! А я вот что сделаю с этой подлой милостыней. Тьфу! Тьфу!
И она плюнула в открытую бочку, прямо в красное вино… Раз, еще раз! Этого ей показалось мало. Наклонившись, она подобрала с дороги большую свежую лепешку коровьего навоза и тоже бросила его в бочку. Потом швырнула в открытую бочку ком собачьего кала, сполоснула вином руки и вытерла о черный передник.
– Пейте теперь, коли по вкусу!..
Потом обернулась к женщинам. Те стояли поодаль, зажав ладонями раскрытые от изумления рты.
– Чего стоите как дурочки? Идите сюда. Помогите-ка опрокинуть эту погань.
Женщины кидаются Егозе на помощь. Поднатужившись разок-другой, наклоняют бочку, опрокидывают набок и кувыркают до тех пор, пока на ней не лопаются ободья и не рассыпается клепка… Земля, ссохшаяся под холодным весенним ветром, который порывами налетает с востока, раскачивая верхушки акаций и задирая на крышах дранку, мгновенно впитывает влагу.
– Ну, сдурела баба, – бормочет кто-то в толпе.
– А корчмарь-то смылся. Вместе с женой.
– Спешно ставни закрывают. Изнутри на засовы запираются.
– Пусть их, – говорит Тицэ Уйе, – теперь не время сводить счеты с корчмарями. Придет и их черед. А сейчас пора рассчитаться с барами. В нашем селе их нет. Но нам приходится на них работать в трех или четырех поместьях. В Бэнясе у Герасие колченогого, что велел нацепить на
– Верно, правильно! – в один голос кричат, озлобившись, мужики, сжимая в руках суковатые палки.
– Помещики-то нас с жандармами на работу гоняют…
– Сперва, дескать, барскую землю обиходь!..
– Приказчики за пустяк ровно конокрадов бьют, люди от этого ума лишаются…
– Гогу Кристофор мою дочь к себе в имение вызвал да снасильничал!..
– Полковник Пьенару кукурузу в долг мартовскую дает, снегом да дождем порченную…
– Барщиной извел!..
– Колченогий намордники надевал…
– При расчете обвешивает…
– За долги впятеро дерет!..
– На рождество свиные окорока за нас лопают…
– От нас яиц требуют, да еще кольцом измеряют…
– Помещики – нелюди!..
– Собаки…
– Бешеные собаки…
– Смерть им!..
– Спалить всех!..
– Под корень…
– Будь что будет…
– Если все разом подымемся, одолеем…
– Властям нас не перебить. Всю страну перебить придется…
– Не так их много, мироедов…
– Их-то немного, а жиру на них хоть отбавляй…
– Еще бы – крови нашей насосались…
Толпа волнуется, люди подталкивают друг друга.
– Идем! Теперь уж пойдем!
В воздухе пахнет прокисшим вином, пеплом и дымом… В примарии ни души. Писарь скрылся. Скрылся и примар Бубулете. Иоргу Гыдя, сборщик податей, обходивший дома под бой барабана, вскочил на коня и умчался полями в Турну, сторонясь дорог.
Страх напал на господ! Никулае Димозел, мой двоюродный брат, оставил дома свой котелок; я впервые вижу, как он шагает на почту, нахлобучив на голову кэчулу. Одолжил у брата своего Янку, которого в селе прозвали Ухом… Полина задернула на окнах занавески, боится на порог ступить, не то что во двор выйти.
– Бунтуют крестьяне, Никулае. Убить могут!..
– За что нас убивать-то?
– За что, не знаю. Убьют – и все!..
Прикинулась больной, повязала голову мокрой салфеткой.
Рассказывает нам об этом моя тетушка Дина, мать Никулае Димозела; она у нас с самого утра.
Крестьяне толпятся вокруг Тицэ Уйе, Лишку Стынгачу и Думитру Пэликэ.
– Идем!.. Только куда сперва?
– По-моему, начать надо с Кырлигаца, это дальше всего. Потом уже завернем в Бэнясу, к Герасие…
– В Кырлигац!..
Чтобы добраться до Кырлигаца, надо пройти через два села. От села до села напрямик – почти полчаса ходьбы. Но дорога, связывающая их, петляет. И когда надо побыстрее, люди ходят прямиком через гору мимо Горгана, спускаются в долину, потом снова в гору. Вот и Кырлигац…
Тицэ Уйе шагает впереди, за ним Пэликэ, Цынцу, Шонтрокан, Згэмыйе, Удудуй и другие. А за ними все мужики с чадами и домочадцами. Бабы не отстают от мужиков.
– Ты-то чего за мной увязалась? – оборачивается Тицэ Уйе к своей женушке Флоаре.