Босой
Шрифт:
– У меня сон пропал…
– Тогда полежи спокойно, не вертись, не то других разбудишь…
– А что, Ион, у нас тоже бунт подымут?
– Подымут.
– Сегодня?
– Может, и сегодня.
Сквозь запотевшее окно проникает мглистый, белесоватый свет. Скрипит колодезный журавль. Слышно мычание волов, которые не прочь бы пожевать свежей травки. Но трава еще не взошла.
Утром мы гурьбой разгуливаем по улицам села. Собираемся у примарии.
Что-то не видать писаря. И куда подевался примар? Примария пуста. Народ разыскивает их. Мы узнаем, что начальник жандармского поста
В Бэнясе, где расположено волостное жандармское отделение, патрули разъезжают верхом по улицам села с заряженными карабинами. Во главе их толстый усатый коротышка-фельдфебель. Другие стерегут двухэтажный дом колченогого барина.
– В Бэнясе крестьянам теперь и пальцем не шевельнуть. Очень уж много охранников.
– Упустим мы помещика Герасие Милиарезя.
– И приказчик Опря Кэцуй Стрымбу тоже сбежит.
– Ну, это еще поглядим…
– А что же мы? – задает вопрос Тицэ Уйе. – Так и не подымемся? В Секаре восстание, там уже горят помещичьи дворы. Да и в других местах, по слухам, народ поднялся. Может, нам земля не нужна?
– Нужна, – в один голос ревет толпа.
– Значит, надо выступать. Помещичью землю получат лишь те, кто присоединится к восстанию, кто пойдет воевать…
От толпы отделяется Георге Кэрэбаш. Это толстый здоровенный мужчина, у него много и земли, и скота. Он поселился возле реки, ближе к Стэникуцу; двор его занимает чуть не половину пойменного луга. В селе поговаривают, что добра у него если и не больше, чем у помещика, то иного дворянчика он кое-чем побогаче.
– Какое такое восстание, мошенники, что это еще за восстание? Вы думаете, если поджечь усадьбу, то помещики сразу и перемрут? А если захватить и убить хозяев, то их земля уже и ваша? Да ведь это против закона, а закон – дело святое, против закона нельзя…
Кэрэбашу подпевает зажиточный крестьянин Рэдой. На них набрасывается Петре Згэмыйе:
– Какое нам дело до закона? Не мы его писали. Те, что его составляли, нас небось не спросили – нравится или нет…
Петре Згэмыйе – бедняк, то наймется сторожем, то подрядится свиней пасти, смотря по тому, за что село платит. Ходит всегда с палкой, без палки его никто не видел. Она будто часть его самого. Ложась спать, он кладет ее под голову. Словно кошелек у него набит золотыми, и он боится, как бы их не украли. Ни тех, что на нем, ни тех, что спрятаны в палке… Есть у него и еще кое-что – жена и пятеро детишек, рваные постолы, чиненый-перечиненый зипун да латаные-перелатаные штаны.
– Шибко, видать, не хочется тебе, Кэрэбаш, чтобы народ супротив бар поднялся. Страх берет. У нас с помещиками свои счеты, и никто не помешает нам рассчитаться – ни ты, ни другие вроде тебя…
– Как же нам бунтовать-то? – спрашивает Ницэ Прока. – Бунтовать можно только в тех селах, где есть помещики. А у нас помещиков нет и восстания быть не может.
В разговор вмешивается Шонтрокан:
– Помещиков в нашем селе нет. Но работать на помещичьих землях мы работаем.
– Видели нынче ночью пожары? Небось видели! – вмешивается в спор Мэрин Рару. – Так вот, если этой ночью в нашем селе ничего
– И что же нам делать? – спрашивает какая-то женщина. – Кого поджигать?
– Подожжем Кэрэбаша!.. – раздается в толпе. – Дом у него большой, с пристройками. Целую неделю полыхать будет…
– За что же это меня поджигать? Что я, помещик? Лучше уж Мареша поджечь…
Ионицэ Мареш – корчмарь. Он не местный. Приехал из города; корчму открыл, когда из села подались мамины братья. Большие деньги нажил с тех пор. Многие крестьяне – его должники, завидуют ему и поносят почем зря.
– Вот это разговор!
– Вроде бы вчера так не договаривались. К другому готовились, – замечает Пэликэ, мой двоюродный брат.
– Верно, не о том была речь, – подтверждает Малыш.
– Нужно действовать, как договорились. Чтоб ералаша не получилось, когда всяк свое гнет.
Однако их голоса тонут в общем шуме. Крестьяне рвутся в драку. Им не терпится.
– Нехорошо получается, – кричит Иван Цынцу. – Первое дело помещики, сперва надо с ними рассчитаться.
Он надрывается, кричит изо всех сил. Но голос его теряется в толпе, которой нет ни конца, ни края.
Корчма Мареша от примарии в двух шагах. И вот толпа уже у ее дверей. Хозяин рад, что к нему привалило разом столько народу, хотя в селе есть и другая корчма, и еще одна – прямо через дорогу.
– Милости просим!.. Чем прикажете угощать?
– Хм, – начинает Гьоакэ, – мы к тебе вовсе не за угощением. Мы пришли начать восстание.
– Так давайте, братцы, отчего не начать! Я тоже за восстание. К черту всех помещиков!
– Видишь, какое дело, – мямлит один верзила, мужик огромного роста, но не великого ума, – мы пришли устроить восстание у тебя.
– Как это у меня?
– Да так – слегка отколотить тебя палкой, а там и поджечь твое хозяйство.
– Что? Да вы в своем уме? За что меня колотить? За что хозяйство жечь?
– А как быть, коли нет у нас других бар?
– Послушайте, люди добрые, какой же я барин, я и сам такой же, как вы… Тоже в опорках ходил…
– А ежели ты из наших, – говорит Бешку, – почему на перине спишь? И изюм со своей хозяйкой лопаешь?..
– Ежели из наших, – вставляет Илие Гыскану, – почему одет, как писарь?
– Ежели из наших, почему большой процент берешь? – верещит в ухо корчмарю тетушка Егоза, затесавшаяся в толпу мужчин.
До Мареша наконец доходит смысл происходящего.
– А-а, вижу-вижу, что вас ко мне привело. На деле-то вы против меня ничего не имеете. Я вам ничего плохого не сделал.
– Но и хорошего тоже ничего, – слышится из толпы.
– Ваша правда, приписывал я к счетам, это уж так водится – торговля есть торговля, без этого нельзя. Откуда-то надо взять, чтоб и убытку не понести, и барыш иметь. Вам, значит, надо устроить большой костер, чтоб издали заметили. Что ж, давайте вместе подумаем и решим, кому гореть этой ночью…