Босой
Шрифт:
Миновал второй школьный день, за ним третий…
Учитель поехал в город. Мы пришли встречать его на станцию. Пачки с книгами, с грифельными досками все тащили до школы на собственной спине. Принес и я пачку… Без книг осталось двое – я да еще один парнишка с хутора, сын Коша, местного курокрада. У него вечно вся шея в чирьях и язвах.
Парнишке и горя мало.
– Что с книгами, что без книг, – рассуждал он во всеуслышание, – все одно…
Онофрей Кош, его отец, и верно, избрал кражу кур своим ремеслом. Перелезет ночью через забор, бросит собакам подачку, чтоб не лаяли,
– Зачем ты кур крадешь, Онофрей?
– Детей накормить. Если не красть, нечего есть будет.
– Работай!
– Негде мне работать.
– У помещиков. Вон их сколько!
– Вот еще! Стану я за так работать…
Авендря о своих кражах помалкивает. А Онофрей Кош признается с чистым сердцем. Забирают его в тюрьму, в город, он отсиживает срок, возвращается домой, вновь принимается за воровство и вновь отправляется в тюрьму.
– В тюрьме досыта не накормят, но все ж таки хоть что-то дают. А вот каково жене с парнишкой, я ведь их ни с чем оставляю… Сына я сделаю настоящим вором. Не курокрадом. Станет красть волов, лошадей угонять… Вы о нем еще услышите…
– Так что же до сих пор не сделал?
– Пусть подрастет…
Сын курокрада Онофрея Коша сидит в школе рядом со мной. Вчера у него прорвался один чирей. Сегодня другой.
– Когда деньги принесешь, Хараламбие Кош?
– Никогда, господин учитель.
– Как так?
– Мне книги ни к чему. Я не хочу учиться. Что с книгами, что без книг… Что в лоб, что по лбу.
– А ты когда принесешь деньги за книги, Дарие?
– Не знаю, господин учитель.
Учитель посадил меня на последнюю скамью. Там я и сидел.
Начались занятия. Сначала письмо – палочки прямые, палочки косые, кружки, точки, запятые.
Под конец дети достали буквари и стали читать: О, Й, Ой…
Я тоже заглядывал в букварь. И писал бы, да нечем и не на чем. Пошел я к сыну Букура, хозяина корчмы, что возле станции. Четверо детей у корчмаря. Одни старше меня, другие моложе. Сжалились они надо мной, подарили обломок грифельной доски. Грифеля не дали, да я и не просил.
На грифельной доске можно писать даже гвоздем.
Дом у нас крыт дранкой. Залез я на крышу и выдернул гвоздь. Положил доску на край постели, стал на колени и принялся чертить буквы по памяти. И очень быстро их выучил. Научился и считать.
Букварь и грифельную доску я купил только после рождества. Ходил с сорковой [11] и собрал немножко денег. И все годы, пока я учился в начальной школе, мне ни разу не удалось приобрести нужные книги раньше зимних праздников.
Какой огромной показалась мне школа! Высоченный потолок, слева, у дверей, квадратная черная доска на трех ножках. Справа – дощатое возвышенно, на нем кафедра и стул учителя. На кафедре журнал, чернильница, ручка…
В классе три окна. Окна громадные, с оконцами нашего жилья не сравнить. По стенам развешаны географические карты, на них нарисованы разные страны, реки и моря, какие только есть на земле.
[11]
Соркова –
И еще на кафедре стоит глобус. Океаны и моря окрашены голубым цветом, напоминающим голубизну неба. Равнины обозначены зеленым, а горы – коричневыми полосками.
Все эти удивительные вещи объяснил мне один хуторской мальчик, который ходит уже в четвертый класс; зовут его Бабой Элефтерие. Он высокий, чуть не с тополь, очень худой, с желтым-прежелтым лицом. Все время кашляет. И сплевывает в платок. Ребята смеются над ним:
– Гляньте-ка на Лефтерие! В платок плюет, чтобы землю не заразить!.. Да плюй ты прямо на землю, она и без тебя загажена…
– Земля не загажена… Только люди бывают гадкие, – отвечает Лефтерие.
– Ого! Слышь, Тикэ! Чахоточный-то Бабой как по-писаному говорит.
– Хватит читать-то, эй! А то отправишься следом за отцом…
– Оставь его, пусть читает. Может, и не помрет. Бывает, с чахоткой до старости живут. На ладан дышат, а не помирают. Пусть его читает! Может, писарем сделается или телефонистом в примарии. Лефтерие – не то, что мы, дуроломы…
– А вот ты, Тутану, как раз и станешь таким, кто землю одним своим видом поганит.
– Это я-то? Я?
Напыжившись как индюк, Тутану подступает к Бабою.
– Эх, Лефтерие, жалко мне тебя, да и боюсь: вот шлепну я тебя, а ты и готов, и придется есть кутью на твоих похоронах. Ежели у тетушки Розики муки на кутью наберется.
– Где там!..
– Тогда мы по селу с сумой пойдем, милостыню попросим, не дадим тебя без кутьи хоронить.
Отец Бабоя умер давно. Сошел с ума. Отвезли его в больницу, там он и помер. Работал старший Бабой на своем клочке земли и в имении Пьенару. Жену привез из города: она кроила и шила нашим бабам юбки, кофты, платья. Отец был заядлый книгочий. Читал беспрестанно, особенно зимой, когда снегу много, а работы мало. А как он помешался, поп Бульбук пустил по селу слух:
– Бабой от чтения умом рехнулся. Ежели кто много читает, – поучал он мужиков, – всенепременно сходит с ума. От книги добра не жди, одна порча для мозгов. Я вот, мил человек, только в церкви и читаю.
– Смотри, батюшка, как бы и это чтение тебе во вред не пошло, – сказал ему как-то Удудуй.
– Истинная правда, мил человек. Я и так уж, бывало, пропущу страничку то здесь, то там, больно уж длинна церковная служба. Дьявольски длинна…
Лефтерие так и рос, уткнувшись носом в книги, оставшиеся от отца.
– Были бы у меня деньги, Дарие, все бы на книги потратил. Досыта никогда не начитаешься…
Иногда я прихожу в школу раньше всех. Пробираюсь к кафедре, верчу глобус. Верчу медленно, чтобы охватить взглядом все суши и моря. И кажется мне, что это не жалкий картонный глобус крутится под моими пальцами, а я сам разъезжаю по всему свету. Путешествие по стране, поперек которой большими буквами написано «Китай», я проделываю в крестьянской телеге, запряженной двумя крохотными лошадками с резвыми ножками и крепкими копытцами, которым любая дорога нипочем.