Брат Томас
Шрифт:
Вероятно, всякий раз, когда кости перемещались, они терлись по ледяной корочке и соскабливали часть ее со стекла, потому что мозаика проглядывала все яснее, края костей стали более четкими, я мог даже разглядеть какие-то элементы суставов.
Чтобы лучше понять, с кем имею дело, я вновь наклонился к окну, изучая эти неземные кости.
Ранее сверхъестественное не причиняло мне вреда. Все мои раны и потери — дело рук человеческих существ, некоторые из них носили шапки-пирожки, другие — нет.
Ни один из элементов костяной мозаики не вибрировал,
Хотя дыхание паром вырывалось изо рта, стекло не туманилось, возможно, потому, что вдыхал я и, соответственно, выдыхал по чуть-чуть. От волнения горло сжалось, не позволяя набрать полную грудь воздуха.
Но меня встревожил тот факт, что в выдыхаемом мною воздухе совсем нет тепла, он такой холодный, что стекло при контакте с ним совершенно не запотевает, будто я вдыхал с воздухом темноту, но выдыхал его уже без темноты. Эта мысль даже мне показалась странной.
Я снял перчатки, затолкал их в карманы куртки, приложил руку к холодному стеклу.
Вновь кости застучали по нему, сместились, застыли в новой конфигурации.
С наружной поверхности стекла действительно посыпались ледяные стружки.
Новый рисунок, должно быть, являл собой первородный образ зла, на который отреагировал какой-то уровень моего подсознания, потому что ничего прекрасного я больше не видел, зато по спине пробежал холодок.
Мое любопытство переросло в куда менее уместную зачарованность, а потом во что-то еще более худшее. Я уж подумал, может, меня заколдовали, опутали чарами, но решил, что дело тут в другом, если я могу рассматривать такой вариант, но что-то со мной, несомненно, происходило, поскольку я уже раздумывал над тем, что мне нужно вернуться к двери, открыть ее и выйти на ступени, чтобы получше рассмотреть незнакомца, без мешающего это сделать стекла с ледяной корочкой.
Затрещал деревянный крест, разделявший окно на четыре панели. Я увидел нитеобразные трещинки, которые появились на белой краске. Они тянулись и вдоль поперечной перекладины, и по вертикальной стойке.
Под ладонью, которую я все еще прижимал к окну, треснуло стекло. Этот треск встревожил меня, разорвал чары. Я отдернул руку, отступил на три шага от окна.
Треснувшее стекло не посыпалось осколками.
Осталось на месте, зажатое оконной рамой и боковинами центрального креста.
Тварь из костей или эктоплазмы вновь шевельнулась, изменила рисунок, словно искала новое расположение своих элементов, которое смогло бы увеличить давление на неподатливое стекло.
И хотя друг друга сменяли зловещие рисунки, движения эти выглядели элегантными, экономными, словно передо мной была некая эффективная машина.
Слово «машина» отдалось в голове, завибрировало, показалось важным, что-то приоткрывающим, хотя я знал: передо мной никакая не машина. Если этот мир не мог произвести ту биологическую структуру, которую я сейчас лицезрел (а он не мог), тогда и люди не владели знаниями, позволяющими построить машину с такой феноменальной подвижностью.
Рожденная
Я уже ожидал, что вылетит не одна панель, а все, вместе с центральным крестом и рамой, вместе со штукатуркой и замазкой, которые их удерживали, а следом за мусором в школу полезет эта тварь.
И очень жалел, что при мне нет сотни галлонов расплавленного дегтя, злобного косоглазого хорька или хотя бы тостера.
Но внезапно тварь отлипла от окна, более не выглядела калейдоскопом из костей. Я думал, она чуть подалась назад, чтобы с разбега вышибить окно, но атака не началась. Дитя бурана превратилось в расплывчатое пятно, едва различимое сквозь корочку льда на стекле.
А мгновением позже пятно это полностью растворилось в буране. Никто и ничто не затеняло окно, сквозь все панели я видел только безжизненный серый фон, как на экране телевизора, не подключенного к антенне.
И на стекле осталась трещина.
Полагаю, к этому моменту я уже знал, каково зайцу ощущать биение собственного сердца, которое словно существует само по себе и стучит о ребра, когда перед ним возникает койот и скалит зубы с несмываемыми пятнами, оставленными кровью съеденных за многие годы жертв.
Никаких пронзительных звуков снаружи не доносилось. Только буйствовал бьющийся о стены, окна, дверь ветер.
Даже у того, кто привык к встречам со сверхъестественным, реакция на такое невероятное событие двоякая: удивление и сомнение. С одной стороны, перспектива повторения вызывает страх, с другой — хочется вновь увидеть и понять, что же это такое.
Меня так и тянуло отпереть и открыть дверь. Желание это я подавил, не сдвинулся с места, не поднял руку, стоял, обхватив себя руками, будто боялся, что развалюсь, и глубоко дышал, пока не прибыла сестра Клер-Мари и не сказала, что я должен снять лыжные ботинки.
Глава 16
Глядя в окно, пытаясь понять, что же такое я все-таки видел, молчаливо хваля себя за то, что сохранил чистыми трусы, я и не заметил, как в приемную вошла сестра Клер-Мари. Она обогнула меня, стоящего столбом, прошла между мной и окном, белая и молчаливая, словно вращающаяся по орбите луна.
В рясе, с розовым лицом, носом-пуговкой, очень уж большими передними зубами, ей не хватало только пары длинных пушистых ушей, чтобы назваться кроликом и пойти на костюмированную вечеринку.
— Дитя, ты выглядишь так, словно только что увидел призрака.
— Да, сестра.
— Тебе нехорошо?
— Да, сестра.
Дернув носом, словно уловив запах, вызвавший ее неудовольствие, она спросила: «Дитя?»
Я не знаю, почему она называет меня дитя. Никогда не слышал, чтобы она обращалась так к кому-либо еще, даже к детям, которые учатся в монастырской школе.