Братик
Шрифт:
Ужрались как хорьки вонючие. Забавный он все-таки, наш Малыш.
И знает много.
Хотя, если быть совсем уже честным, что-то он мне больше не кажется таким крутым.
Во всяком случае, если он захочет работать с нами, а есть у меня такое подозрение, что он захочет (слишком уж он интересовался, слишком уж выпытывал про наши дела), не уверен, что соглашусь его взять.
Мелкая рыбка.
И взгляд держать не умеет.
Ну, вот, со всеми этими встречами и празднествами, почти что получилось
Почти что.
Тик-так. Бом.
Эра абсолютного времени. День 0, 935
Мы с Сахой снова сняли квартиру. Точнее подыскал и снял ее именно он. Я только вложил свою часть денег.
Иметь постоянное пристанище - это здорово.
А за окном - клены. Совсем близко, тычутся ветками в закрытые окна. Просто красота.
У Сахи отдельная комната, дальше по коридору, вход через гостиную. И еще есть маленькая кухня. Просто класс.
Я очень доволен.
Эра абсолютного времени. День 0,989
Тик-так. Тик-так.
Черт, как ни хотелось бы мне этого избежать, зайти домой, видимо, все-таки придется. Просто даже смешно, насколько много на свете самых глупых незатейливых вещей, без которых прекрасно можно обойтись, пока живешь по знакомым, но которые мгновенно оказываются жизненно необходимы в собственной квартире.
К тому же, в конце концов, мужчина я или нет?
Почему зайти к себе домой для меня такая большая проблема?
Надо быть серьезней и проще. Это же все была просто ерунда.
Ну, с Шуркой, я имею в виду.
Теперь даже думать об этом немножко неудобно. Как-то стыдно.
Он же мне брат родной все-таки. И вообще - мальчик.
Просто помутнение как будто было какое-то.
Ну да действительно ерунда это все.
Эра абсолютного времени. День 1,000
Тик-так. Тик-так.
Тик-так. Тик-так.
Я поднимаюсь по знакомой лестнице. По знакомым ступеням. Мимо знакомых грязных стен, исписанных той забавной глупой фигней, по которой русские дети в наши дни изучают алфавит.
Солнышко подмигивает мне в каждом новом пролете.
Тик-так.
Открываю дверь. Ухо рассеянно фиксирует знакомые звуки.
Дверь к отцу в комнату закрыта. В нашу комнату распахнута настежь.
Тик-так.
Полагаю, они даже не слышали, как я вошел в квартиру. Я только за вещами. У меня даже сумка уже приготовлена. Болтается на плече.
Ну и щелчки. Наверное, ремнем его порет. Чтобы рука не болела.
А Шурка только хрипит и всхлипывает после каждого удара. Вот дурачок, так и не понял до сих пор, что кричать надо в голос.
Кричать!
Так легче.
Копаюсь в ящиках нашего общего шкафа, пытаюсь нарыть под кучей его одежек где-то там завалявшиеся
Курить хочется просто дьявольски, но у Шурки точно этого добра не найдешь.
Впрочем…
Я сажусь у стола на корточки, осененный удивительно светлой идеей.
А почему бы мне не взять у отца? Не обеднеет он от одной пачки.
Я двигаюсь, словно во сне, странная логики которого способна оправдать и объяснить самые нелепые наши действия.
Я всего-навсего хочу курить и, оставив сумку на полу, выхожу в коридор и безапелляционным жестом открываю дверь в отцовскую комнату.
Я знаю, что я там увижу. Я сам сотни раз бывал в такой же ситуации, в той же роли и в той же позе. Мне даже не надо смотреть.
Сигареты в серванте у боковой стены, у окна. На второй верхней полочке. Рядом с дурацкой керамической кошкой, расписанной разноцветными стилизованными цветами. Только протянуть руку и достать пачку.
Конечно, отец не мог не заметить, что я вошел. Ритм ударов на мгновение сбился, но почти сразу восстановился.
– Тебе чего надо?
– голос отца звучит неровно, отдышка мешает ему говорить плавно. Отдышка и… я что, действительно это слышу?
Муть, душная тяжелая муть… Я знаю ее. Эта муть…
Сколько лет они уже с матерью в разводе?
Было ли, чтобы он хоть раз приводил другую женщину? Говорил о другой женщине?
Эта муть…
Я оборачиваюсь и смотрю ему в глаза:
– У меня сигареты кончились. У тебя возьму.
Да, я вижу это в его глазах. Он даже не может достаточно сосредоточиться, чтобы как следует разозлиться на меня. Он не со мной. Такая ерунда не отвлечет его…
Свистит в воздухе черный плетеный ремень.
– Сукин сын, - просто комментирует мое бессовестное поведение отец, и это высказывание будто добавляет новый оттенок к его гневу на Шурку. От нового удара братик, наконец, кричит в голос, струной прогибаясь на коленях у отца.
Я не смог ничего с собой поделать. Не смог удержаться: опустил глаза и взглянул на него.
Боже спаси меня, зачем я взглянул на него?
Зачем?
Истерто-синяя шершавая поверхность тахты. Раздвинутые колени отца. Задранная до лопаток рубашка Шурки. Спущенные штанишки.
И… сияюще розовые, горящие под новыми и новыми ударами тугие полушария. Вздрагивающие, дрожащие, трепещущие от боли. И… сцепленные сзади на шее пальцы, напряженная судорога сжимающих голову локтей. Беззащитный темный затылок.
Эта муть… муть…
Я тоже ее чувствовал.
Я закрыл сервант и шагнул к ним.
– Отец, можно тебя на пару слов.
Сначала мне показалось, что он просто не услышал меня, но…
– Подожди на кухне.
– Нет, отец, немедленно.
Мой голос вибрировал, казалось, все тело мое дрожит.