Бриг «Артемида»
Шрифт:
– Гриша, подойди сюда…
Гриша рванулся в коридорчик, словно решалась его судьба.
– Голубчик, у нас просьба, – объяснил Петр Афанасьевич. – Развлеки как-нибудь маленького гостя. Поиграй с ним, пока мы беседуем…
Гриша ошеломленно заморгал. Какие игры! До того ли ему сейчас! Но доктор вдруг добавил вполголоса:
– Ты не тревожься. Я уверен, что никто тебя не уберет с брига…
Сразу все расцвело вокруг. И замызганный цыганенок показался славным таким и даже знакомым. Будто один из младших приятелей с Ляминской.
– Идем, – сказал Гриша. За руку (тощенькую, невесомую) вывел мальчика на горячую от солнца палубу. Без смущенья взял его за плечи, повернул к себе лицом. Тот все еще осторожно улыбался (и крупные зубы его были очень белыми).
Понятно, что мальчик по-русски «ни бум-бум». А какой у них здесь, на Гваделупе, язык? Французский? Но Гриша по-французски если и «бум-бум», то всего десяток фраз… Ну и ладно! Как-то объяснялся же он с мальчишками и Анной на Флореше, хотя по-португальски – вообще ни слова!
Мальчик перестал улыбаться и теперь смотрел с тревогой. Глаза его оказались неожиданно светлыми, хотя похоже, что была в мальчишке (как и в старике) какая-то доля негритянской крови.
Гриша старательно ткнул себя в грудь указательным пальцем:
– Я – Гриша. – И повторил: – Гри-ша…
Мальчик понятливо закивал:
– Гри-ша…
– А ты? – с подчеркнуто вопросительной интонацией Гриша указал на грудь малыша. Тот опять закивал, тоже ткнул себя пальцем:
– Поль…
– Поль… это хорошо, – сказал Гриша. Сразу, толчком, вспомнилось поле под Туренью. Вернее, широкая, усыпанная белыми и желтыми ромашками поляна. И… песенка про дрогнувшую от стального волоска пружинку…
– Поль… Это, иначе говоря, Пауль. То есть Павел, да? – Гриша весело перебрал похожие имена из прочитанных когда-то книжек: – Поль, Пауль, Паоло, Павел, Павлик… Пав-лушка… Ты – Павлушка!
Маленький Поль улыбчиво согласился:
– Пав-лушка…
– Вот и хорошо!.. Идем! – Он за руку притащил Павлушку в свою каютку, выхватил из-под подушки подаренную капитаном тетрадь – там было еще немало чистых листов. Гриша выдернул два листа и так же быстро вернулся с Полем на палубу. Тот охотно слушался.
На палубе шла обычная работа. Кто-то драил медные кнехты у фальшборта, кто-то разбирал бухты запасного такелажа, кто-то распутывал снасть на кофель-планках. Словно и не было поблизости врага (а фрегат капитана Ансу по-прежнему маячил на краю бухты Пти-Кю-де-Сак-Марен). Гриша нашел место на палубе в тени правого фальшборта. Потянул Павлушку:
– Садись… Смотри…
Он привычными движениями смастерил бумажную птичку. Павлушка следил за ним, тихонько дыша у плеча. Гриша взял птичку двумя пальцами, толкнул перед собой. Она плавно прошлась над палубными досками, потом взмыла на взмахе ожившего ветерка, облетела грот-мачту и села на выступ ближнего орудийного станка. Поль-Павлушка рассмеялся рассыпчато, будто провели пальцем
– Бери, бери, – закивал Гриша.
Павлушка взял, оглянулся опять.
– Запускай, – сказал Гриша и подтвердил это взмахом.
Павлушка мягко толкнул птичку в воздух. Она, как и в прошлый раз, пошла по кругу. Несколько матросов проследили за ней, усмехаясь и одобрительно покачивая головами. Птичка вернулась почти на прежнее место, к катку карронады.
Малыш взял ее, как живую.
– Гри-ша… Хирандель…
Гриша не понял, но кивнул:
– Да, ласточка. – (После оказалось, что он догадался правильно.)
– Смотри, как надо делать, – сказал Гриша и стал разворачивать бумажную птаху. (Павлушка мигал – кажется, встревожился.) – Не бойся, я же просто показываю… Вот, складывай теперь сам… – Он взял тоненькие, с поцарапанными суставами, пальцы Павлушки, вложил в них листок. – Сгибай по готовому…
Павлушка понял – часто задышал и стал старательно сгибать. Он посапывал совсем рядом, его спутанные пряди щекотали Гришино ухо. Показалось вдруг, что они пахнут, как сухие теплые водоросли на острове Флореш. Иногда Павлушка оглядывался: «Правильно?»
– Правильно, правильно… Подожди, теперь вставим хвост… Ну вот, запускай опять…
И Павлушка запустил. На этот раз «хирандель» полетела вдоль палубы, к фок-мачте, и легла прямо под ноги боцману Дмитричу. Павлушка испуганно прижался к Грише. Да и сам Гриша слегка оробел: не сочтет ли боцман эту игру нарушением корабельного порядка?
Дмитрич крякнул, заскорузлыми пальцами поднял бумажную ласточку, будто живую, принес ребятам, отдал Грише, а Павлушку погладил по космам:
– Эх ты, кроха… – и пошел, косолапя, по своим боцманским делам.
Павлушка сначала сжался, потом осмелел, вопросительно глянул на Гришу и пустил ласточку опять. На этот раз бумажной птахе не повезло. Сначала она взлетела высоко и красиво, однако теплый ветерок подхватил ее и унес за борт. Далеко унес. Там ласточка описала круг (прощальный!) и легла на мелкую зеленоватую зыбь. Мальчики подскочили к фальшборту. Планширь был Грише по плечи, а Павлушке – до подбородка. Павлушка встал на цыпочки, глянул на воду, а потом на Гришу – округлившимися глазами: «Ты не сердишься?»
– Не беда! – утешил Гриша. – Смастерим сейчас другую… Попробуй сам…
Павлушка понял и стал «пробовать». Не очень умело. Гриша помогал ему, и они перепутывались пальцами и смеялись (Павлушка несмело, а Гриша ободряюще). Наконец новая птичка была готова. Но в этот момент из двери кормовой надстройки послышался голос доктора:
– Гриша! Мальчика зовет его дядюшка! – И добавил что-то по-французски (видимо, для Поля). Тот сразу увял, поднялся с корточек, глянул потерянно. А Гришу резануло: «Этот что же? Сейчас так и расстанемся? Навсегда?»