Брошенные машины
Шрифт:
— Похоже, он в трансе, — сказала Хендерсон.
Руки водителя судорожно сжимали руль, а его голова медленно раскачивалась из стороны в сторону. Он повернулся и посмотрел в нашу сторону. Абсолютно пустое лицо, без всякого выражения.
— Вот, блин, дожили, — сказала Павлин. — Вообще-то такое следует запретить.
Обогнав голубую машину, мы поехали дальше.
— И все-таки что это было? — сказал Павлин.
— Жуть какая, — сказала Хендерсон. — Ну, эта книга. Нет, действительно
— А что за книга? — спросил Павлин.
— Сердце-обличитель.
— Это такое название?
— Ага.
— Это что, про любовь? Как в любовном романе?
— Нет, это не про любовь.
— Знаешь, Бев, про любовь нет хороших историй. Есть только одна, которая про нас с тобой. Ты слушай меня. Я — твой любовный роман.
— Никакого повода у меня не было, — сказала Хендерсон. — И бешенства я не испытывал. Я любил этого старика. Он ни разу не причинил мне зла. Ни разу меня не обидел.
— Ты о чем? — спросил Павлин.
— Я читаю из книжки.
— А-а.
— Его золото меня не прельщало.
— А меня бы прельстило, — сказал Павлин.
— Его золото меня не прельщало. Пожалуй, виной всему был его глаз! Да, именно! Один глаз у него был как у хищной птицы — голубоватый, подернутый пленкой. Стоило ему поглядеть на меня, и у меня кровь стыла в жилах.
Хендерсон читала, и волосы лезли ей в глаза. У нее длинные волосы, только теперь они грязные и свалявшиеся, а когда она двигает головой, они шевелятся, как живые. Волосы закрывали ее лицо, и я не видела, куда она смотрит. Но у меня было стойкое ощущение, что смотрит она на меня.
— И мало-помалу, исподволь, я задумал прикончить старика и навсегда избавиться от его глаза.
— Вот так вот? — сказал Павлин.
— Ага, — сказала Хендерсон. — Он хочет убить старика. Достал он его.
— Не старик, — сказала Тапело.
— В смысле?
— Его достал не старик, а глаз. И он хотел убить глаз.
— С головой парень явно не дружит, — сказал Павлин.
— Нет, — сказала Хендерсон. — Он тут пишет, что он не сумасшедший. Здесь сказано, что от болезни его чувства только обострились, а вовсе не ослабели и не притупились.
— Какой болезни?
— Тут не объясняется. Может, потом где-то будет.
— А зачем ему убивать этот глаз? — спросил Павлин. — Марлин, ты что-нибудь понимаешь?
— Да. По-моему, да.
— Ему не нравилось, когда на него смотрели, — сказала Тапело.
— Да? — сказала Хендерсон.
— Его бесило, когда на него смотрели.
— А, понятно, — сказала Павлин. — Знакомое чувство.
— Но тут что получается: он же кому-то рассказывает эту свою историю. Значит, на него все равно кто-то смотрит.
— Кто смотрит? — спросила Хендерсон.
— Читатель.
Хендерсон
— Давай лучше не умничать. А то у меня от таких рассуждений мозги замыкает.
— Так все задумано. Он хочет вырвать глаза читателю. Рассказчик. Он хочет вырвать глаза читателю!
— Блин, мне это нравится, — сказал Павлин.
— Мудацкие книги, — сказала Хендерсон. — Их следует все запретить. Надо, чтобы издали такой закон.
— Он уже есть, — сказала Тапело. — У тебя в голове.
— Да. Наверное.
— Что?
— Останови машину.
— Я…
— Я сказала, машину останови!
Тапело резко ударила по тормозам. Машина остановилась. Тапело заглушила двигатель. Стало тихо. И только в динамиках радио переливалась электронная мелодия. Первые пару секунд все молчали, а потом Павлин сказал:
— Ты бы, девочка, извинилась.
— Я?!
— Ты.
— А что я такого сделала?
Павлин вздохнул.
— Я не хочу, чтобы она ехала с нами, — сказала Хендерсон. — Давай выметайся.
— Но так же нельзя…
— Выметайся, сказала.
И тогда что-то в Тапело надломилось. Она опустила голову и наклонилась, упершись лбом в руль. Я подумала, что надо вступиться за девочку. Может быть, попросить Хендерсон, чтобы она на нее не сердилась. Уж не знаю, получится что-нибудь или нет, но попробовать можно. Но тут Тапело что-то сказала себе в ладони.
— Не слышу, — сказала Хендерсон. Тапело приподняла голову.
— Прости, пожалуйста.
— Повернись. Я хочу видеть твое лицо.
— Что?
— Повернись ко мне.
Девочка обернулась к нам. Хендерсон уже держала наготове открытое зеркальце и теперь подняла его так, чтобы в нем отразилось только лицо Тапело.
— Так что ты сказала?
Глядя прямо на свое отражение в зеркале, Тапело повторила свои слова:
— Прости, пожалуйста.
— Хорошо.
Дальше мы ехали молча. Павлин углубился в дорожные атласы. Хендерсон закрыла глаза, как будто собралась спать. Я сидела, смотрела в окно. Мысли путались и разбредались. Меня тяготило молчание, но было как-то неловко заговорить. Первой не выдержала Тапело.
— А вы знаете, куда мы едем? — спросила она. Павлин посмотрел на нее.
— В смысле?
— Города на побережье… там хуже всего. Вы не знали? Самые больные районы. Вот почему в эту сторону так мало машин. Вообще нет машин. Мы — единственные.
— Почему? — спросил Павлин. — Почему побережье?
— Ну, есть такая теория, что зона болезни — она как ткань. И она распускается по краям.
Павлин кивнул.
— Ну прямо как я.
— Вот почему все съезжаются в центр. Там безопаснее.