Брошенные машины
Шрифт:
— Ну что, все живы? — спросил Павлин.
Я выронила пистолет. Яркие сухие пылинки плясали в воздухе, забивались мне в рот и не давали произнести ни слова.
— Что это? Слышите? Что за звук? — сказал Павлин.
— Это радио, — сказала Тапело.
— Выключи.
Тапело выключила радио, и стало тихо.
— Ну ладно. — Павлин обернулся к нам. — Бев? Ты там как?
Хендерсон медленно приподнялась.
— Блин. А где лимузин?
— Лимузин благополучно уехал. — Павлин рассмеялся.
— Что?
— Она промахнулась. Марлин промахнулась.
— А что случилось?
Павлин
— Случилось страшное, Бев. Ты, похоже, описалась.
— Что? Блядь. Боже.
Хендерсон посмотрела на меня. Нехорошо посмотрела. Но мне сейчас было не до нее. Я смотрела в окно. В окно, разбитое пулей. Смотрела и думала: а куда улетела пуля, в какую цель.
Хендерсон что-то сказала.
Я смотрела мимо ее голоса, в окно, наружу, на бесконечную равнину за автострадой. Там стояли ветряные мельницы с яркими, сверкающими лопастями, которые еле-еле вращались — медленно, вяло.
Мне представилась пуля. Как она пролетела между этими сонными лопастями, а потом устремилась ввысь. В пустое, чистое небо. Она, наверное, просто достигла конца траектории, и начала замедляться, и упала на землю. Где-то там, далеко. Или, может, она продолжала лететь вперед, вверх, и пробила аккуратную дырочку в небе.
Мне представилась пуля.
Как она все летит и летит, по ту сторону неба.
Теперь медленно, очень медленно. Поврежденная машина еле тащится по дороге. Асфальт — в голубых пятнах разлившейся краски. Все дорожные знаки замазаны тем же цветом. У меня было странное ощущение, что мы постепенно въезжаем в какой-то совсем другой мир. А потом, вдалеке, показалась маленькая эстакада. Въезд на автозаправку. И там что-то происходило, на съезде. Когда мы подъехали ближе, я увидела, что там не хватает несколько блоков разделительного барьера. Люди — несколько человек — переходили шоссе пешком.
— Ни хрена себе, — сказал Павлин. — Нет, вы гляньте.
Это были первые слова, прозвучавшие у нас в машине за последние пару миль.
— Лошадь, бля. Лошадь.
Тапело остановила машину. Люди, которые вели лошадь, тоже остановились. Буквально в нескольких футах от нас. Они просто стояли — трое мужчин в одинаковых синих комбинезонах — и молча смотрели на нас, невозмутимые и спокойные. Но лошадь нервничала и рвалась прочь, натягивая поводья. Белая лошадь. Видно, что уже старая. И не то чтобы грязная, а какая-то пыльная. А потом один из мужчин улыбнулся нам и кивнул.
— Что происходит? — спросила Тапело.
— Они нас пропускают. Проезжай.
— Ты уверен?
— Ага.
Но я видела, что лошадь напугана. Она вдруг взбрыкнула и резко дернулась, издав страшный звук, даже не ржание, а что-то вообще непонятное.
— Блин, — сказала Тапело.
Лошадь вырвалась. Человеку, который держал ее под уздцы, пришлось бросить поводья. Лошадь рванулась вперед и взвилась на дыбы. Ее передние ноги с грохотом опустились на наш капот. Удар сотряс всю машину. Тапело и даже Павлин с криком подались назад, прикрыв лица руками.
— Блядь…
Меня тоже трясло, но когда я взглянула на Хендерсон, я увидела, что ее выражение не изменилось. Ее лицо оставалось таким же, как и последние несколько миль. Сурово сжатые
А лошадь, похоже, взбесилась.
И снова взвилась на дыбы.
Тапело свернула на аккуратную маленькую дорожку, что проходила среди небольшого лесочка. Обычная дорога, обычные деревья. Ничего примечательного. Но я никак не могла избавиться от ощущения, что я знаю эту дорогу. Я здесь уже была — раньше. Давным-давно. Когда Анджела была совсем маленькой. Мы с мужем и дочкой поехали отдыхать. И мы здесь останавливались, в этом самом местечке. Мы здесь обедали. Именно здесь, я уверена.
Единственный указатель на этой дороге был густо замазан все той же небесно-голубой краской, но там был рисунок — белая голубка — и надпись.
— Народная республика отдыха и развлечений, — прочитала Тапело. — И что это значит?
— Ну, надо думать, тут все отдыхают и всячески развлекаются, — сказал Павлин.
— Но здесь, наверное, есть мастерская, где нам починят машину. Слышишь, Бев?
— Ты ее лучше не трогай.
Хендерсон сидела, сгорбившись и сцепив руки в замок. Она смотрела в окно, отвернувшись от всех, и мне было неловко смотреть на нее, и еще почему-то мне было стыдно, и во рту ощущался неприятный привкус.
— Хотите, останемся здесь до завтра.
— Нет, Марлин, — сказал Павлин. — Только не здесь.
— Я хочу отдохнуть.
— Починим машину и сразу поедем дальше.
— Марлин надо принять лекарство, — сказала Тапело.
— Нам всем надо принять лекарство, — сказал Павлин. — Господи, ну и денек.
Тапело притормозила.
— Что тут еще?
Дорогу перегораживал низкий шлагбаум, рядом с которым стоял молодой человек в синем комбинезоне. Тапело остановила машину, и Павлин заговорил с молодым человеком через открытое окно.
— Привет.
— Привет. Меня зовут Пол. Как у вас, все хорошо?
— Вполне.
— А что с вашей машиной?
— Плохо ей, Пол. Очень плохо.
Молодой человек не ответил. То есть ответил, но явно не в тему. Глядя на нас ясным взглядом, он произнес бодрым голосом, очень культурно и вежливо:
— У вас есть, что декларировать?
— Ни хрена у нас нет.
Молодой человек моргнул и записал что-то на бланке, прикрепленном к дощечке, которую держал в руках.
— Позвольте напомнить вам, — сказал он, — что у нас тут развлекательный комплекс для отдыха. У нас разрешаются только самые высокопробные развлечения.
— Да без проблем, — сказал Павлин. — И сколько?
— Прошу прощения?
— Сколько вся эта радость стоит?
— Вам развлечение на всю ночь или разовое, краткосрочное?
— Нам краткосрочное.
Молодой человек назвал цену.
— Что? — сказала Тапело. — Тут надо платить, чтобы проехать?
— Все нормально, — сказал Павлин.
Он пошарил по полу у себя под сиденьем и достал шоколадный батончик.
— Вот, Пол, держи. Я думаю, этого хватит. Молодой человек на секунду нахмурился. Посмотрел на батончик в яркой обертке, потом — на Павлина. Потом — опять на батончик. И его лицо вновь озарилось улыбкой. — Да, сэр, большое спасибо. Надеюсь, вам тут понравится.