Брошенные машины
Шрифт:
Она умолкла на пару секунд, а потом:
— У него неприятности, у Павлина. Старые долги. Ты не знаешь, Марлин, да и откуда бы тебе знать. Но нам нужны эти деньги.
Я открыла глаза. Такая холодная, словно во мне что-то выключилось. И Хендерсон, видимо, что-то такое заметила. У меня на лице.
— Ладно, — сказала она. — Как хочешь, Марлин. Забей на все. Да. Оставайся здесь. Это место как раз для тебя.
Я посмотрела на Хендерсон. Посмотрела на ее лицо — такое красивое, странное, необычное. Но я не смогла посмотреть ей в глаза.
— Мне
— Мне тоже.
— Но ты умеешь справляться со страхом.
— Ага. Я — потому что крутая стерва.
— Нет, правда. У тебя все получится. Если хочешь, возьми чемоданчик. Все равно это вы выполняете всю работу. В последние дни я вообще ничего не делала. Мне очень плохо, я уже ничего не могу. Продайте эти кусочки. Забейте на Кингсли. Делайте что хотите. Я знаю, у вас получится.
— Марлин, я только что вымыла ноги. Я тут обоссалась недавно, если ты вдруг не заметила.
Я достала из сумки свой кошелек, взяла деньги — не глядя, сколько взялось, — и протянула их Хендерсон.
— Вот возьми.
Хендерсон не взяла деньги. Она никогда не возьмет то, что ей предлагают за просто так. Но она протянула руку, и взяла меня за подбородок, и развернула лицом к себе. Так осторожно, так ласково.
— Я, ты, Павлин. Эта новая девочка. Команда несчастных придурков. Теперь мы все вместе. Посмотри на меня.
Мне было страшно и как-то неловко и тягостно, что она придвинулась так близко, что она прикоснулась ко мне, но я уже ничего не могла сделать. Теперь я должна была на нее посмотреть.
— Ты не больна, Марлин. Ты не знала? Болезнь не в тебе. Она вовне. В пространстве, которое между нами.
— А тогда почему мне так плохо? Почему эта болезнь бьет по мне? Что во мне есть такого, что так ее привлекает? Моя семья…
Хендерсон поднесла руку к моим губам. В руке что-то было. Я это чувствовала.
— У тебя глаза разного цвета, — сказала она. — Один синий, другой карий.
— Разного цвета.
— Ты очень хорошая, Марлин. Ты знаешь?
— Правда?
Хендерсон положила капсулу мне в рот, и я раскусила ее, и порошок высыпался на язык.
— Да, правда, — сказала Хендерсон. — И в этом, наверное, все и дело. Ты очень хорошая, очень добрая, а болезнь отняла у тебя ребенка. С этим трудно смириться. Нельзя смириться. — Она дала мне бутылку с водой, чтобы запить порошок. — И что надо сказать?
— Пусть нам будет хорошо.
Затертая фраза. Пустые слова. Но произнесенные слишком тихо. Едва различимым шепотом. Но удержать настроение не получилось.
— Если ты нас бросаешь, — сказала Хендерсон, — тогда дай мне ключ.
Не раздумывая, я наклонилась и расшнуровала свой левый ботинок. Там я храню ключ. В носке. В сером шерстяном носке. Ключ завалился под ногу. Я стянула носок, и ключ выпал на землю. Маленький серебряный ключик. На самом деле Хендерсон он и не нужен. Она открыла бы чемоданчик и без ключа, я всегда это знала.
— Вот.
Хендерсон положила чемоданчик себе на колени и вставила ключик
— Что ты делаешь?
— Ничего.
Она открыла чемоданчик.
— Хендерсон…
Осколки стекла, завернутые в бархат. Всего шесть штук. История, зеркало. Все, что нам удалось найти — или украсть — на сегодняшний день. Хендерсон убедилась, что механик не смотрит в нашу сторону, и достала один из осколков.
— Посмотреть хочешь, Марлин? В последний раз?
Хендерсон развернула первый слой бархата.
— Не надо, — сказала я. — Это опасно.
— Но другие-то смотрят.
— Я знаю.
— И я тоже хочу посмотреть.
— Просто посмотреть?
— Я же не идиотка. Просто посмотреть.
Я отвернулась. Мы с Хендерсон сидели рядом, на низкой кирпичной стене вокруг лужайки у гаража, и я отвернулась. А она развернула последний слой.
Я услышала голос.
Бледное фиолетовое свечение подкрасило воздух лиловой дымкой, и в этой дымке звучал мужской голос. Он пел песню. И я поняла, что это был за осколок: первый осколок, который мы разыскали вместе, той ночью, в городском саду, когда Хендерсон с Павлином помогли мне выкопать его из земли. Осколок зеркала, заключавший в себе голос. Неизвестную песню. И я поняла, что Хендерсон смотрится в зеркало. Я слышала, как она дышит — надрывно и тяжело. А потом у нее перехватило дыхание, и она вдруг расплакалась.
Я слышала, как она плачет.
Я ждала, отвернувшись в сторону. Ждала, пока Хендерсон не завернет осколок обратно: вместе с песней, вместе с лиловым светом. Ждала, пока не услышала, как щелкнул замок. Мне было грустно и одиноко. Мне давно уже не было так одиноко — со смерти Анджелы. Все уже сказано, все уже сделано.
Пора уходить.
Я поднялась на ноги. Говорить больше не о чем. Я пошла прочь, но Хендерсон окликнула меня, и я подумала, что сейчас она попросит меня остаться. Я действительно так подумала.
— Ты забыла ботинок.
Я вернулась, подняла с земли носок и ботинок. Но не стала их надевать, а так и пошла, держа их в руке. Черный ботинок и серый носок. Земля под босой ногой была очень холодной и жесткой. Но я это сделала.
Я ушла.
Я пошла туда, где были люди. К торговым рядам. Я оставила все, почти все: свои вещи, смену одежды. Даже машину. Разбитое зеркало. И хорошее, и плохое — я оставила все. Взяла только сумку, где были деньги, всякая мелочевка и книга.
Вот эта книга. И фотография.
Играла музыка, люди в толпе улыбались. В какой-то момент я подняла голову, и небо закружилось голубым вихрем и как будто спустилось ближе к земле. Все та же веселая музыка без мелодии, все те же благостные улыбки на безмятежных лицах. И только одно лицо не улыбалось. Это был пожилой человек. Старик в высокой красной шляпе и красной же мантии. Он как-то вдруг оказался рядом и закричал диким голосом, исполненным опаляющей страсти:
— Покайся! Покайся перед лицом Господа, что пребывает в частотах.