Букварь
Шрифт:
не менее, мне иногда удается спрятать книжку — другую в чулан, и, сколько они ее не
ищут, остается она в доме. Читать приходится по ночам, при свете фонаря, который
торчит как раз напротив окна в детскую комнату. Днем читать, — когда все ушли, -
конечно, можно. Но опасно. Ведь вернуться хозяева могут в любой момент. А я, знаете
ли, увлекаюсь чтением. Необыкновенно. Помню, в 1976 году, зачитавшись случайно
забытой сыном хозяев, студентом, "Легендой
как говорят в женских романах, — вот их часто забывают, но мне они, честно говоря не
по нраву, — счет времени. А студент вернулся домой. И застал нас врасплох. Меня и
книгу.
Как бы я хотел, чтобы он застал врасплох меня и Мелюзину…
Увы, фея, сколько я ни намекал на то, что два человека, проживших в одной квартире
черт знает сколько лет вместе, могли хотя бы поцеловаться, остается глуха к моим
мольбам и жестока. Сердце ее, как написано в романе "Мари и Жан", закрыто для меня,
как ворота самого неприступного замка. По утрам, стоя на краю цветочного горшка,
Мелюзина глядит в парк, на который выходят окна нашей с ней квартиры, и не
отзывается на мои тщетные мольбы.
— Мелюзина, — говорю я ей, — милая…
И так тридцать с лишним лет. Надо признать, за это время она совсем не изменилась.
Так же хороша, как и в день, когда я впервые увидел ее. Она прибыла в Кишинев
одновременно с бригадой строителей из Ленинграда. Тоже по распределению. Знаете,
ведь новые города нужно заселять не только людьми, новостройками и детскими
площадками, но и нами, существами из сказок. Кстати, многие люди это понимают.
Например, Кир Булычев. Да, да, несколько его книг у меня в чулане тоже хранятся.
Хозяева уходят на работу, я закрываю книгу, и сажусь на диван. Мелюзина стоит, и
глядит в парк, не отрываясь. Сегодня 22 сентября.
Вчера на тополь у дома в последний раз в этом году прилетели большие серые птицы с
желтыми ртами. Странно, но я так и не знаю, что это за птицы. А они и не говорят нам
об этом. Просто первые из них начинают прилетать в августе, и к сентябрю пролетают
последние. Сдается мне, это птицы Ганса Христиана Андерсена. Самые последние
птицы, остановившиеся у нашего дома отдохнуть на тополе, говорят нам:
— Счастливой зимовки, счастливой зимовки, счастливой зимовки вам, фея и
домовой…
И я чувствую необычайное тепло: как будто то, что нас с Мелюзиной упомянули
вместе хоть что-то значит. Увы, фея поджимает губы, и глядит в окно. Ей не нравится
этот город, говорит она подругам,
телефону, он скучный и провинциальный, уж в Нью-Йорке бы она развернулась. Да
еще этот домовой, скучный, и весь в пыли от своих старых книг. Ничего, я привык.
Хотя, когда услышал это в первый раз, пошел в кладовую, и долго плакал.
— Он еще и плакса, — шепотом делилась на следующий вечер Мелюзина с
подружкой из, кажется, Торонто, — представляешь?! Он в меня так влюблен, бедняжка,
но, знаешь, идти у него на поводу я не могу. Не буду же я жить с каким-то домовым из
жалости?!
Потом она положила трубку и стала листать женские журналы. Ничего больше
Мелюзина не признавала. Само собой, услышав это, я решил быть чертовски гордым,
сильным и независимым. Стал регулярно заниматься плаванием и ежедневно
переплываю ванную поперек шестьдесят раз, отжимаюсь по пятнадцать раз каждое
утро и самосовершенствуюсь. Например, слегка согнул цыганскую иглу, и занимаюсь
кэндо — японским фехтованием. Паук из туалета в восторге.
Он говорит, не ожидал подобного владения мечом от существа с всего двумя руками.
А с Мелюзиной мы не разговариваем. Вот уже тридцать лет. В принципе, она могла бы
быть со мной ласковее. Браки между феей и домовым, — а такая пара проживает в
каждой квартире города, — не так уж и редки. Но что поделаешь, если моя фея
необыкновенно разборчива и придирчива. Честно говоря, я вынужден признать, что
она довольно банальна. О таких женщинах, — а фея ведь женщина, как и домовой
мужчина, — я частенько читал. Распространенный тип женщин в мировой литературе,
знаете ли. Банальные, примитивные, безмозглые красавицы, нуждающиеся лишь в
развлечениях. Все феи такие. Пустышки.
Но, что поделать, если я люблю пустышку?
В 1999 году нашу квартиру купил какой-то молодой человек, поставивший на
подоконнике печатную машинку. Она издавала необыкновенные, — а мы, сказочные
существа, знаем толк в необыкновенном, — шумы и грохот. Печатал он исключительно
по ночам, а днем спал на диване, застеленном стареньким клетчатым пледом. Я, честно
признаться, переживал, что Мелюзина влюбится в него. Знаете, тяга в богеме и все
такое. Но ошибался.
— У меня ужасно болит голова от его машинки, — поджав губы, сказала Мелюзина
утром окну, — ужасно…
Само собой, говорила она это мне. Ведь напрямую обратиться к како-то домовому фея