Бун-Тур

Млодик Аркадий Маркович

— До четырех, — согласился папа. — А в четыре меня разбудишь.

Но не вышел этот номер. Я и папа легли спать, а мама осталась в столовой, чтобы поближе к деду быть. Полчаса не прошло. Зовет ее дед, а мы с папой слышим.

— Не дури! — говорит. — Не мешай… Чтоб света я твоего не видел! И в темноте не вздумай сидеть… Ложись… Наклонись — поцелую… Спокойной ночи.

С дедом не поспоришь. Только хуже ему будет. Легла она. А утром уже не было деда. Умер ночью. Никого не потревожил.

Эх ты, дед — дедушка дедуля!

Вы никогда не

хоронили родного деда? Нет?.. И не советую. По опыту знаю… Самое страшное — это свое бессилие. Не человек, а слабак! Такой слабак, что ничего для деда сделать не можешь. Он лежит в гробу, а ты стоишь. И все! И хоть разбейся!.. Да я бы сейчас за каждый его год по пять своих лет отдал! Но хоть всю жизнь отдай, а у него ни одной секунды не прибавится, у него и глаз ни разочка не моргнет…

Срезал я самые хорошие ветки с елки и деду — в гроб. А сам реву и никого не стесняюсь. Может, он надорвался, когда елку тащил?.. Задание мое выполнял…

Бун тоже плачет. Ему кажется, что и он виноват. Дед тогда обиделся на него.

И все почему-то как провинившиеся: и пап-с-мамой, и Катюшина мама… Живые, наверно, всегда виноваты перед мертвыми. Недоделали, значит, что-то, недоглядели, не поняли! Вот бы трибунал созвать, про который дед говорил. Пусть бы разобрались и всыпали мне, если виноват…

Но трибунала не было. И траура на улицах — тоже. Мороз был и солнце. И народу порядочно. Впереди Васька Лобов шел. В руках — подушечка, а на ней — четыре ордена деда. Бун нес пять медалей. А когда гроб в могилу опускали, над кладбищем пролетел самолет и оставил за собой в небе длинную белую полосу…

Эх, дед — дедушка — дедуля!.. Кто мне теперь про долг скажет?..

Шинель

Целую неделю со мной нянчились, как с больным. Мальчишки во всем мне уступали. Васька Лобов ни с того ни с сего подарил девять потрясающих африканских марок. А учителя не вызывали меня на уроках. Потом постепенно все вошло в норму, только комната деда пустовала и внутри у меня еще долго посасывало, как от голода.

Вот что значит родной!.. Интересно, чужих бывает так жалко? Наверно, бывает…

Взять хотя бы Буна. Он как родной мне. Я уж не говорю про Буна и Катюшу. У них между собой еще роднее получается. Смешно даже!..

Сидим мы на уроке седьмого марта, накануне праздника. Урок вроде политинформации был — про Международный женский день. У стола поет наша Галина Аркадьевна. Не поет, конечно, — говорит. Это мы между собой считаем, что поет: очень уж похоже. Она как на сцене в самодеятельности: плечиками поводит, прическу поправляет и льет-льет, заливается. Даже глаза иногда закатывает. Но не помогает. Скажу честно: плохо мы ее слушаем, потому что гулкая она какая-то, из чужих слов сделанная. В блокнот заглянет и такой речитативчик выдает, что самый прилежный пионер глохнет и ничего не слышит.

А Бун что-то строчит. Напишет, зачеркнет и опять строчит. Неужели, думаю, про 8 Марта? Посмотрел — нет, записка. Кому

бы это? Он никогда писулек по классу не пускает, а тут так старается, что забылся совсем.

Между нами секретов нету. И я не подглядывал, а смотрел с полным правом и прочитал записку. Он ее Катюше писал. Слово в слово я не запомнил, а смысл такой: если б на всей земле она одна была, а все бы остальные — мужчины, то и тогда стоило бы праздновать Женский день.

— Правильно! — шепчу я Буну.

Он как проснулся. Переспрашивает:

— Верно — правильно?

— Конечно, — говорю, — верно. Если б всего одна-единственная на всей земле! Тут и спорить нечего! Одна — на несколько миллиардов! Редчайшее явление природы! Да ее бы на руках носили, как богиню крылатую!

— Точно! — говорит Бун: — На руках!

Он даже не почувствовал, что я пошутил немножко. Сложил записку, послал на первую парту, и оба мы в Катюшин затылок уставились. Не знаю, что видел он, а я заметил, как у нее уши и шея вспыхнули. Она нагнулась к парте и щеки ладонями зажала, точно у ней голова закружилась.

— Крылова! — Галина Аркадьевна возмущенно закатила глаза. — Не размагничивайся! Или тебе нехорошо?

Катюша вздрогнула, и голос у нее звонкий, праздничный.

— Хорошо! — говорит. — Даже очень!.. Оч-чаровательно!

Это она на записку ответила. Бун расцвел и ка-а-ак стукнет меня по колену под партой.

— Не бесись! — говорю, а самому завидно.

Что-то во мне не так устроено. Хоть сто девчонок — мне не станет ни жарко, ни холодно. А ведь, наверно, приятно быть такими, как Бун.

Он от радости еще и локтем мне бок пробуравил.

— Отцепись! — говорю.

— Бревнышко! — шепчет он. — Истуканчик!.. Ты маме подарок приготовил?

— Я ее и так поздравлю.

— И так! — передразнил он. — Лень подумать?

И чего пристал? Возьму и куплю подарок! Не трудно, и время еще имеется. Только что купить и где взять деньги?

Стал я вспоминать, какие подарки дед-и-пап маме покупали. И вспомнил: дед на Восьмое марта всегда какие-то духи дарил, которые мама любит. Вот бы их, а?.. Как они называются?.. На шинель похоже… Хотел спросить у Буна, а Галина Аркадьевна все на нас подозрительно поглядывает. Пришлось записку писать: «Эй! Не истуканчик! «Шинель» — есть такие духи?» А он мне на том же листке отвечает: «Есть. Защитного цвета и двух сортов: для солдат и для офицеров. У твоей мамы какое звание?» Разорвал я записку. Ну, думаю, и язва!..

Только прозвенел звонок, я — к Катюше.

— Это по твоей части… Какие есть духи, на шинель похожие?

— «Шанель»! — запросто говорит она, будто всю жизнь этими духами мазалась. — Французские!

— Вкусные?

— Оч-чарованье! Только дорогие — ужас!

— Тройки, — спрашиваю, — хватит?

— И тридцать мало!

У меня от этой цены в глазах потемнело. Зову Буна.

— За твое ехидство, — говорю, — доставай мне полрубля!.. Где хочешь! И может быть, без отдачи.