Bye-bye, baby!..
Шрифт:
– Угон тачек, – почти пропела я.
«Лексус», «Тойота», «Астон-Мартин», «Ламборджини» – приливная волна, составленная из кусков обшивки, двигателей и приборных панелей, накрыла меня с головой. И я не стала сопротивляться, напротив: в радостном возбуждении пошла ко дну.
– Дорогих тачек! Вот как!
Домино вдруг перестал урчать и снова коснулся лапой моего лица: очень осторожно, очень нежно. И мяукнул с одобрением.
– Да ладно. – Я перепугалась по-настоящему. – Это шутка. Шутка. Я не угонщик. И прав у меня нет. И водить я не умею. А потом, знаешь, дружок… В мире не найдется человека трусливее меня! В прошлой
– Мау-у-у-у-у! – В утробном рыке Домино появились иронические нотки, и я тотчас вспомнила о фаре на «ТТ», раздолбанной мной собственноручно. Неужели розово-черный плюшевый нос Домино учуял этот мой утренний грешок?
– Считаешь, что я поступила омерзительно?
«May!» – ты поступила правильно, и ты нисколько не жалеешь об этом, ведь так?
– Не жалею, вот в чем ужас. Для того чтобы переквалифицироваться в скверную девчонку, мне хватило пяти минут. Кто бы мог подумать?!.
«May!» – а что плохого в том, чтобы быть скверной девчонкой? По-моему – это много лучше, чем всю жизнь ходить по струне. Если бы у людей был выбор и за скверность им бы не светило никакого наказания…
– То?..
« May!» – все нормы общественной морали оказались бы попранными.
– Не чуди! – Я слегка шлепнула Домино по боку, который еще недавно гладила. – А как же порядочность, доброта, человечность? Зло не может доминировать, это не по-христиански. И в этом случае… В этом случае люди уже давно перегрызли бы друг другу глотки. Удавили бы друг друга в петле. Поджарили бы на гриле.
«May!» – добро и зло – суть одно и то же. Все зависит от угла зрения. Поговорим о гриле в контексте жареных человеческих тушек или оставим его только для барбекю из говядины? А крупный рогатый скот тебе не жалко? Кто из христиан вступится за него?
– За него вступятся индусы. Провокатор хренов!..
Я произнесла это, скорее, для успокоения законопослушной части своей натуры – а она, эта часть… Она стремительно съеживалась, таяла, как мороженое на солнце. При желании можно перенести мороженое в холодильник, но такого желания у меня почему-то не возникает.
Странно.
– Я не хочу быть скверной девчонкой, малыш. Я хочу быть хорошей.
«May!» – для себя или для других, лапуля? Лучше не углубляться. И не вступать в бесплодную и изматывающую дискуссию с котом. Мне не переплюнуть его многоликого «мау-у!» – в нем столько значений, столько оттенков, что голова идет кругом. В нем столько ловушек, что венерины мухоловки легко сметаются с эволюционных ветвей ввиду неперспективности рода.
Я хочу быть хорошей для других.
А для себя… Мне совершенно все равно, какой я буду. Я приму себя любой, в том числе – в качестве мужчины, угонщика, любителя ковбойских шляп, похитителя велосипедов, изобретателя запонок. Угонщика? – вот черт, в предыдущем варианте фигурировал «корректор» (слово, которое мне страстно хочется вычеркнуть из лексикона). И я не мужчина.
Я – женщина, не лишенная привлекательности. С идеальным черепом и почти идеальными скулами, с дерзкими губами и дерзким взглядом. Навьюченная изюмом, как последний верблюд. Изюма так много, что он забьет глотку любому, кто посмеет поднять хвост по поводу раскуроченной автомобильной фары. А как при этом орала сигнализация!..
Приятно вспомнить.
Я
Но она завалилась.
Не сразу, а подумав минуту, взвесив все «за» и «против». Ножки этажерки подломились, корпус качнулся вперед, и с полок посыпалась макулатура. Журналы, брошюры, ежегодники и ошметки книг, оставшиеся от предыдущих владельцев квартиры, моих кровных родственников. Избавиться от старья следовало бы много лет назад, а я так и не сделала этого: из суеверного почтения к людям, которым была обязана не только рождением, но и крышей над головой. Так поступают все мягкотелые корректоры, пугливые, как мангусты суриката.
Я больше не корректор, а Домино ничего не делает просто так.
Очевидно, он намекает мне: давай, лапуля, не останавливайся, жми на газ! Если уж ты сама начала меняться, то не мешало бы изменить и обстановку. Расчистить завалы, хотя бы слегонца. Помнится, я уже пыталась сотворить что-то подобное. И даже перебрала пару полок – в надежде найти документальные свидетельства жизни отца и бабки. Документы, письма, поздравительные открытки к праздникам – пролетарским и не очень, но прежде всего – фотографии. Как он выглядел – мой отец? Каким он был? Спрашивать о нем мусика – бесполезно. Она все равно ничего не скажет мне. Даже не из вредности и не из мужененавистничества, а просто потому,
что ни черта не помнит.
Такова мусик, вечно пребывающая в состоянии хищной, вооруженной до зубов влюбленности; ни прошлого, ни будущего для нее не существует, а есть только окрашенное в цвета деловитой страсти настоящее. И отец в ее рассказах обязательно был бы похож на Ларика с его привычкой храпеть, чавкать и добавлять чеснок в любую пищу, включая ежевичное варенье. А когда Ларик испарится и появится кто-то другой – отец станет похож на того, другого.
Ни одной фотографии я тогда не обнаружила. Нет их и сейчас.
Журналы, брошюры и ошметки книг – никакие не помощники.
«Катаракта: ищем выход» – вряд ли отец страдал катарактой, это – болезнь пожилых, так что катаракту можно смело переадресовать бабке.
«Артриты и артрозы» – не хотелось бы, чтобы отец мучался от артрита.
«Гельминтозы и инвазионные болезни животных» -
мой отец был ветеринаром? Я совсем не парюсь по этому поводу. Ветеринар – благородная профессия, гораздо более благородная, чем какой-то там зачумленный корректор.
«Поражения миокарда и ишемическая болезнь сердца» – надо же, какая херятина, он был пациентом, он был врачом?
Кем он точно не был – так это арабским шейхом. Он не был владельцем сети отелей, иначе меня бы звали Пэрис Хилтон и я была бы восхитительной, кристальной, дистиллированной, без всяких примесей дурой, кассирующей денежки за всё: от ковыряния в носу до выхода к публике в бикини. Мой отец не был олигархом и членом законодательного собрания, он не был укротителем тигров и еврокомиссаром по правам человека. Он не был негром. Он не был китаёзой. Он не был всемирно известным кинорежиссером. И не всемирно известным – тоже.