Bye-bye, baby!..
Шрифт:
– Не делай из меня идиотку, дружок. Не делай из меня сумасшедшую. Еще никому это не удавалось, включая мусика. Не удастся и тебе.
Домино тотчас откликнулся: он прыгнул ко мне на колени и заурчал.
– Ладно, ладно, я не сержусь. А ласкаться будем вечером, сейчас нет времени, извини. Сейчас мне надо собираться на работу.
Ничего особенного не произошло, уговаривала я себя, мало ли что со сна не померещится! Не стоит поддаваться панике. С головой у тебя не было никаких проблем, лапуля, – никогда. Не стоит забывать об этом. А о Мадриде-33 – забудь!..
Так, интуитивно применяя все известные мне нейролингвистические
Куча дерьма в кошачьем горшке, вот какие.
Куча дерьма разом успокоила меня: она ясно дала понять, что (при всех прочих) Домино является самым обыкновенным котом и никакие кошачьи порывы ему не чужды. Вещи в кабинете стояли на местах, на окнах смирнехонько висели занавески, на хрустальную вазу никто не покусился, на компьютерную мышь – тоже; все было как всегда.
– Умник! Хороший кот! – похвалила я Домино и направилась в ванную принять душ.
Тут-то меня и ждала неприятность.
Началось с того, что, вымывшись, нанеся на лицо вполне целомудренный макияж и приступив к волосам, я обнаружила, что они не расчесываются. И что моя любимая массажная щетка вязнет в них, как французы в смоленских болотах в позапрошлую Отечественную войну. Такого не случалось никогда! Если правда, что волосы – суть отражение характера, то мой был мягким, покладистым, шелковым. Последние десять лет я носила одну и ту же прическу, «no logo» 7 – называла ее моя подружка Милли-Ванилли. Смысл прически заключался в свободно отрастающих прядях, которые оставалось только аккуратно подравнивать ножницами на концах. Длина волос не менялась со времен дефолта и составляла пол-аршина, или восемь вершков, или 35 сантиметров.
7
Без логотипа (лат.).
Целых тридцать пять сантиметров струящихся волос – мне было чем гордиться!
И вот теперь я не могу элементарно расчесать все это богатство!..
На то, чтобы установить причину, много времени не потребовалось: голова оказалась забитой жевательной резинкой, то тут, то там всплывали все новые и новые очаги поражения. Конечно, во всем была виновата-я-сама-и-моя дурацкая привычка клеить использованную жвачку куда придется, но чтобы пристраивать комки в постели… на подушке… До такого я бы никогда не додумалась.
Домино! Вот кто напакостил. Вот кто испаскудил мне волосы!
Я вооружилась вантузом и выглянула из ванной:
– Малы-ышик! Иди сюда, мой котик! Иди, сладенький!..
Чертов кот не показывался, и мои догадки переросли в уверенность.
– Иди сюда, зараза!..
Ха! Глупо было предполагать, что, не клюнув на «сладенького», Домино клюнет на «заразу». А с волосами нужно что-то решать, причем срочно. Головные уборы я терпеть не могу ни в каком виде и не ношу их даже в крещенские морозы, но можно напялить на себя кепку, оставшуюся от Ларика. Можно обмотаться палестинским платком, доставшимся мне от сирийца Зияуддина. Зияуддин жаждал взять меня в жены, чтобы без помех натурализоваться в России и выписать сюда всех своих многочисленных родственников из мухафазы Халеб. Я раскусила его на второй же день, хотя выгнала только через
В палестинском платке, обмотанным вокруг головы, меня легко примут за террористку.
Да-а, фетровая шляпа с фотографии «MADRID. 1933» совсем не помешала бы, только где ее искать, эту шляпу?
И где искать наглеца Домино?
Озабоченная сразу несколькими свалившимися на меня проблемами, я распахнула дверцы платяного шкафа: кажется, от прошлогодней поездки в Турцию у меня еще сохранилось парэо (омары, рыбы и морские звезды). А сложенное вдвое, оно вполне сойдет за платок.
Парэо обнаружилось на пятой минуте поиска. А на шестой…
Лучше бы я этого не видела! Мой любимый буклированный костюмчик, в котором я ходила (и сегодня собиралась пойти) на работу, был безнадежно испорчен. На юбке не осталось живого места от зацепок, из пиджака самым бессовестным образом торчали нитки: десятки вырванных с мясом ниток, сотни! Только кошачьи когти могли сотворить подобное, только они.
Еще крепче прижав вантуз к груди, я разразилась потоком нецензурной грузчицкой брани: Jay-Jay потратил бы десятилетия, чтобы найти норвежский аналог каждому из употребленных мной выражений. Не забыть бы отправить письмо Jay-Jay, вдруг совершенно спокойно подумала я. И еще более спокойно:
гори она огнем, эта работа.
Гори она огнем, никуда я не пойду. Снова и снова вычитывать бесконечное множество текстов, сочиненных на скорую руку. Переставлять местами слова, чтобы фраза не выглядела совсем уж по-дурацки. Доводить до ума колченогие реплики. Навешивать кавычки на прямую речь. Втыкать запятые в непаханую целину причастных оборотов…
Никуда я не пойду. Надоело.
Работа корректора – совсем не то, что мне нужно. А… что мне нужно?
Избавиться от жвачки, во-первых. Примерно наказать Домино – во-вторых. Но надо признать, что с вантузом я погорячилась. Бить животное прессованной резиной по башке – не комильфо, и я не буду применять к коту физические меры воздействия. Я лишь слегка его пожурю.
– Ты поступил плохо, малыш! Подумай о своем поведении, а я ухожу. Приду к обеду или чуть позже. Не скучай без меня. Слушай джаз. Слушай блюз. Книжки читай. Поговорим после.
…На улице сияло солнце.
И несмотря на разгар января, пахло ранней весной.
Все машины, встретившиеся мне на пути, были добросовестно надраены. Все витрины – чисто вымыты. Все люди – улыбались. А так же куда-то исчезли бомжи, бродячие собаки и срамные надписи на стенах. Вместо буклированного костюма на мне были джинсы и свитер, вместо сапог на каблуках – ботинки. А вместо постылой работы я шла к своей подружке Милке.
С недавних пор Милли-Ванилли работала мастером в салоне красоты «Мистраль». Он находился неподалеку от Большого проспекта и слыл чрезвычайно пафосным и дорогим заведением. Принимали в «Мистрале» исключительно по записи, и запись эта растягивалась на недели, а то и месяцы. Столь же длинной была вереница иномарок у входа в «Мистраль», причем цена любой иномарки шкалила за сотню тысяч долларов. До сих пор мне ни разу не приходило в голову переступить порог салона; не то что раньше, когда Милка подвизалась в самой обыкновенной парикмахерской. Такой чудной и патриархальной, что в ней можно было сделать укладку, а заодно и ванночку для огрубевшей кожи рук, не рискуя пробить серьезную брешь в бюджете.