Целитель 12

Большаков Валерий Петрович

Фон Ливен бережно коснулась его, перевернув, и кивнула:

— Хм, это можно назвать историческим совпадением — потомки мятежного дожа хранят при себе дукаты Фальера! Да, Риточка, да… — утишила она голос. — Твое родство с Марином Фальером — не легенда, а факт, подкрепленный строгими документами. Ну, коли волей случая ты и без того приоткрыла тайну своего происхождения, то Борюсик… э-э… Борис Семенович разрешил ознакомить тебя с твоей же родословной… В полной мере.

Елена открыла чемоданчик, и вытащила переплетенную книгу размером с том БСЭ.

— Здесь, — женская ладонь мягко прижала кожаную обложку, — ты найдешь всё, что накопали на твоих пра-пра-пра… наши специалисты и коллеги из дружественных служб.

Фактически, это история Европы от Крестовых походов до наших дней, но как бы глазами одной семьи, одного рода.

— Хм… — Ритины бровки слегка приспустились. — Елена, где я — и где крестоносцы?

— Рядом, милая, — пропела княгиня, — рядом! Интересуешься, как достойные потомки славного дожа очутились в России? Вот, смотри… — она открыла заложенные страницы. — Ну-у, можно начать с того, что Сулима — дворянский род, ведущий свою историю со времен Екатерины, но лучше… Так, смотрим… Вот донесение казацкого есаула от двадцать пятого октября 1812 года. Тут он перечисляет имена и фамилии французских солдат и офицеров, взятых в плен под Малоярославцем. И среди них — капитан Жерар де Фальер. Дальше интересней… — Елена перелистнула страницу. — Вот Особый циркуляр Министерства Иностранных Дел Российской Империи от четвертого июля 1813 года — всем военнопленным Великой Армии Наполеона предлагается принять российское подданство — постоянное или временное, на срок от двух до десяти лет. А вот — прошение на имя Его Императорского Величества Александра Первого от капитана Жерара де Фальера с просьбой принять его в российское подданство и взять на службу в Российскую Императорскую Армию. Заметь, он писал сам, по-русски, хоть и с помарками, но довольно грамотно. И резолюция императора на прошении: «Принять в подданство. После присяги определить в дворянское сословие».

— Здорово… — выдохнула Рита очарованно.

— Чертовски здорово! — подхватила Фон Ливен. — Ты только представь себе — шестьдесят тысяч французов подали такие прошения, и почти все написаны на языке Гюго и Дюма! А вот Фальер пользовался родной речью Пушкина! Почему? Ведь Александр I прекрасно знал французский! Ищем ответ… — лукавая улыбочка изогнула женские губки. — И… находим! Через месяц после принятия присяги Фальер обвенчался с некоей Анисией Лисянской, дочерью помещика Полтавской губернии, кстати, родственницей того самого Юрия Лисянского, командира шлюпа «Нева», что вместе с Крузенштерном сходил вокруг света… Амурная мотивация! Тут любой язык вызубришь наизусть, лишь бы признаться в любви своей милой! А вот копия из церковно-приходской книги. Правда, здесь Фальер уже Георгий Александрович… Или вот, еще одна копия, только с другого прихода — в 1820-м у Георгия и Анисии родилась дочь, которую назвали как? — ладонью Елена прикрыла ответ. — Угадаешь?

— Маргаритой? — выдохнула Гарина.

— Правильно! Она была их единственным ребенком, а когда выросла, стала женой Афанасия Сулимы. Ну, как? Интересно?

— Не то слово!

— Ну, тогда на — и читай! И храни — такая книга стоит золотом по весу. О, совсем забыла похвастаться! У меня теперь тоже есть кое-что за душой! — Елена вытащила из-за пазухи эмалевый медальончик по типу того, что носила Зинаида Юсупова, только с портретом легендарной Шарлотты Карловны фон Ливен. — Это ей император Николай Первый пожаловал княжеский титул! — полюбовавшись, Елена вернула украшение обратно в ложбинку между грудей. — Вот так вот, любезная донна Фальер!

Тот же день, позже

«Бета»

Москва, площадь Дзержинского

За решеткой я не сиживал, если только турецкую «зону» не считать, поэтому «внутрянка» КГБ была мне внове. Хотя тюрьма какая-то не настоящая. Больше похоже на комнату

в студенческом общежитии, разве что окна нету, а полуподвальное прячется за стальным жалюзи.

Койка, как койка. Теплое верблюжье одеяло, чистые простыни. Стол, стул, шкаф. И свет не горит весь день — вон выключатель у двери. Щелк! — и делаем ночь.

Да и дверь обычная, сколоченная из дерева. Толстая — ничего за нею не слыхать. Отворялась она трижды в день — и мне заносили завтрак, обед или ужин. Ничего так, есть можно.

Сегодня на обед был борщ с кусочками мяса, пюре с котлетой и компот. Чего б так не жить? Я и жил. Поразительно, но именно теперь, в заключении, ко мне вернулось прежнее душевное спокойствие.

Страхи да тревоги словно усохли — я не ждал от будущего подлых каверз. Даже боль от потери Инны притупилась, в первые дни еще, а ныне и вовсе сменилась тихой, светлой печалью. Нет, ничего амурного я к Гариной не испытывал, просто смерть женщины всегда ранила меня больнее, чем мужчины, воина по предназначению. А Риточка…

То идиотское недоразумение в Гаване, и мое позорное бегство… Я этого не забуду, я ничего не забываю. Но буду вспоминать тот поганый день, страдальчески морщась и стыдливо кряхтя. А как еще отнестись к минутам позора? Явил свой инфантильный гонор в полном блеске! Ну, ладно, ладно… Лежачего не бьют.

Я хмыкнул, пошевеливаясь и вытягивая ноги. Говорят, в «настоящих» тюрьмах запрещено лежать днем. А мне можно…

Я с удовольствием подтянул книжку. Вот, в каком году мне удавалось валяться — и услаждать мозг чтивом? Не помню уже! А тут…

Потрепанная обложка, знаменитая влекущая «рамка»… «Родился завтра». В «Альфе» эту повесть о Горбовском только замыслили, а в «Бете» издали давным-давно. Ценят тут Натанычей, уважают. Я бережно «распахнул» книгу, роняя закладку.

'…Антон остановил вездеход под брюхом свайного танка. В свете фар брюхо выглядело очень неопрятно. Антон, задрав голову, рассматривал его сквозь мутный от пыли спектролитовый фонарь кабины. С брюха свисали грязные сталактиты раствора, оно было заляпано жирной грязью графитовой смазки, в которую влипали рассыпухи мелкого щебня и песка, и все это было покрыто скрученными фестонами вырванного с корнем саксаула.

— Саша, — позвал Антон в микрофон.

— Да, — отозвался Саша. Он сидел в рубке управления танка где-то в двадцати метрах над головой Антона.

— Саша, ты хочешь кушать?

— Спрашиваешь! — сказал Саша. — Это ты, Антон? Четыре желудка из пяти у меня пусты.

— Ну вот и хорошо, — сказал Антон. — Ваша мать пришла, молочка принесла. Открой ротик, Саша.

Брюхо танка раскрылось пополам. По спектролиту забарабанили осколки сталактитов. Антон подал вездеход вперед и, приподнявшись на сидении, оглянулся. Из угольно-черных недр танка высунулись, блестя в свете прожектора, стальные трубы с магнитными присосками, впились в переднюю цистерну и рывком подняли ее.

— Ну как? — спросил Антон. — Вкусно?

Было слышно, как Саша пыхтит, манипулируя механической рукой. На освободившуюся платформу грохнулась пустая цистерна. Автопоезд качнулся. Антон, не глядя, подал вездеход еще немного вперед. Снова блеснули стальные трубы, и вторая цистерна исчезла в брюхе танка.

— Еще? — спросил Антон.

— Давай еще, — ответил Саша.

— Только не грохай так порожняк, — попросил Антон. — Ты мне платформы разобьешь.