Чародей
Шрифт:
Военная и послевоенная разруха и нужда сказались и на кухонных делах Текли. Чтобы накормить прорву присосавшихся к детскому дому паразитов, повара были вынуждены выкладывать в котел половину и без того урезанной до предела нормы. Дети валились от недоедания, а Текля в день дежурства задерживалась на кухне, дожидаясь, пока уберут в столовой и уйдут дежурные, повязывала под кофту, скрывшись в подсобке, специальный широкий пояс с нашитыми на него карманами, в которые насыпа припрятанные продукты и через сад потайной тропкой бежала домой, размахивая на всякий случай пустой авоськой. На другой вечер бежала к Стюре уже с полной трофейной сумкой (подарок зятя) и заставала у дочери
Муж возвращается поздно, как правило, пьяный, иногда один, но чаще в женской компании и приказывает жене накрывать на стол. Пошумят с песнями, насвинячат и разбредутся заполночь, а Стюре гора грязной посуды и уборка. Полураздетый Игорь храпит, разбросавшись по всей кровати, Стюра устраивается на узком диванчике. Утром у прилавка (ее уже перевели в продавщицы) будет еле держаться на ногах, а постоянное отсутствие товара не мешает ей спрятаться в уголке, чтобы прикорнуть на табуретке. Товар привозят к обеду. Проклиная себя за опрометчивость, Текля искала выход, как избавить дочь от несчастья, куда она ее ввергла. купившись на киношную привлекательность проходимца. Стюра не жалуется, изо всех сил бьется, чтобы не потерять свою миловидность, но долго она так не выдержит. Побывав у дочери и придя домой, Текля не находила себе места в поисках, что же еще можно сделать, чтобы в семье Бритковых был на Стюру "другый погляд". Ворочалась в постели и никак не могла уснуть. Того, что Игорь мог добыть в магазине, им со Стюрой хватило бы выше головы, если бы не почти ежедневные попойки. Улетает в эту прорву и то, что Текля им приносит, — и никакой благодарности, вроде она со Стюрой обязаны это терпеть. Расходиться тоже не резон, дверь в торговлю для Стюры захлопнется. Прохвост постарается это сделать, связи у него есть. Скоро станет директором универмага. Ну что же делать? Что же делать, где искать выход?
Вот с Ганнусей нет большого беспокойства. С хорошими оценками окончила десять классов, без суматохи сдала вступительные экзамены в финансовый институт, осенью уехала на учебу, пишет регулярно и отчитывается за каждую копейку. Ганнуся получает стипендию, и Текля высылает ей всю свою детдомовскую зарплату, сама живет за счет кухни и базарной выручки. А у Стюры беда. Разве к такой жизни она готовилась, возрастая в неге и холе, не зная ни в чем отказа?
В самом конце войны в детский дом привезли группу бывших сыновьев полка и детей партизанских отрядов, чтобы они продолжили учебу. После вольной и опасной жизни на фронте они никак не могли смириться с болотом детского дома. Особенно донимал постоянный голод. Набить бы брюхо жареной картошкой с салом, очистить сковороду яичницы с колбасой, умять солдатский котелок борща или каши с тушенкой было их постоянной мечтой. Они быстро определили, кто ворует. Установили за ними тайную слежку, особенно за работниками кухни.
Шайка большая, во главе с директором, и за всеми не угонишься. Поймать с поличным легче других Теклю с ее рейдами на шахты и к дочери. На базар она не носит ворованное, а вот дочку снабжает регулярно, поэтому и бегает к ней под покровом ночи. Выбрали ночь посветлее и устроили засаду.
Подходя к насыпи железнодорожного полотна, Текля почувствовала неладное и тут же повернула обратно, но дорогу ей перегородили две фигуры, еще двое возникли сзади. Кто это? Курды? Чеченцы, которых недавно привезли с Кавказа? Нет, свои, детдомовцы…
— Оксана Потаповна, — обратился к ней Костя — десятиклассник из фронтовиков, — покажите, пожалуйста, что у вас в сумке…
— Ны покажу! Рывызоз знайшовся! А ну геть с дорогы! — смело закричала Текля.
— Покажите,
Костя потянул к себе ее сумку, ловко ухватившись за одну ручку.
— Рятуйте, люды добри! Граблють! — истошно заорала Текля, стремясь засунуть сумку между колен. — Ой боже ж мий, шо це таке робыцця!
— Ну не хотите нам показывать, тогда пойдем к директору, — зло бросил Костя, не выпуская ручки. — Пусть директор посмотрит, чем вы потчуете дочку с зятем. Не убежите, не пустим.! Пошли к директору!
Кто-то из парней крепко взял ее под руку.
— Ны пиду! Ны командуй! — и оглушила ребят пронзительным милицейским свистком, который на всякий случай выменяла на базаре за сало.
Ребята захохотали и окружили ее.
— Зови милицию на свою голову! Дуди погромче!
— Прекратить безобразие! Иду!
Из темноты к ним выскочил милиционер. Ребята рассказали, почему они хотят проверить содержимое сумки их поварихи. Текля не спорила, охотно пошла в отделение милиции. Это озадачило ребят. Им было невдомек, что Текля спасает от неприятностей директора. Ему пришлось бы выгораживать ее, что утвердило бы ребят в причастности директора к шайке, обкрадывающей их. А с милицией она сумеет договориться. Оставит им сумку для выяснения обстоятельств возникшего недоразумения, и этим вывернется от последствий.
В отделении участковый сдал возбужденную компанию дежурному милиционеру, а сам пошел продолжать обход. Текля по приказу дежурного выложила на стол поллитровую банку топленого коровьего масла, такую же банку меда, пачку пиленого сахара, шмат сала, завернутого в газету, и десяток яиц в плетеной коробке. Что- то еще там у нее осталось, но этого, по мнению ребят, было достаточно, чтобы обвинить ее в воровстве.
— Объясните, Оксана Потаповна, откуда у вас эти продукты? — спросил дежурный.
Текля, сердито взглянув на Костю, сказала, что сахар получила по карточке, мед и топленое масло купила на базаре, а шпик и яйца у нее свои. Она держит поросенка и кур.
— Это неправда! _ воскликнул Костя. — Пиленый сахар уже неделю выписывают к чаю по кусочку на воспитанника, повара половину высыпают в чайник, другую половину крадут вместе с кладовщиком. Топленое масло выписывают заправлять кашу, повара его заменяют хлопковым. Шпиком должны зажаривать борщ, но вместо него — то же хлопковое масло. Меда мы даже не видели, а в кладовой стояла целая фляга. И яйца краденые, потому что свои она продает на базаре. И сало тоже продает…
— Та ны слухайте вы его! — вмешалась Текля. — Бо бреше! Вмистях з дежурнымы усе прыносемо из кладовой, вмистях и раздачу робымо.
— В том — то и дело, что приносите не все, что выписано! Меню и накладную нам не показывают, к весам не подпускают, выписывают, что хотят, только не для детей, а для себя. Там она не одна шурует.
— Дежурный воспитатель подписывает меню и накладную, — защищалась Текля. — И медсестра. Воны бильше вас понимають. От, брыхун!
— Понятно, — сказал милиционер. — Вот что, ребята, уйдете по — хорошему, или лучше протокол составить за хулиганство? Злостное хулиганство?
— Составляйте! — сгоряча воскликнул Костя. — Я все равно этого дела не оставлю…
Но товарищи подтолкнули его к выходу: плетью обуха не перешибешь. Последняя четверть, экзамены, характеристика, аттестат… Протокол ни к чему. Текля без сумки резво выметнулась вслед за комсомольцами и подскочила к Косте:
— Шо умывся, говнюк! Ты на мене пальцем ны мотыояй! Я — паритийна! Рывызор знайшовся! Ось тоби! Ось тоби! — и сунула под нос ошарашенному парню две ловко сложенные дули. — Ось тоби ще! Я партийна!