Чародей

Гончаренко Валентина

Мальчишки свободно приходили ко мне в дом за книгами, ждали с мамой, если я задерживалась где-то, чаевничали с нею, уплетая блины или пирожки, свободно болтали о своих делах, о которых мне никогда не говорили. Я перешла уже на третью квартиру. На этот раз мне выделили половину коттеджа близко к школе. Две комнаты, веранда, небольшой клочок земли для полисадника. Мальчишки вскопали его, натащили луковиц гладиолусов, саженцев канн, семян других цветов и разбили возле веранды красивый цветник. Для затенения окон посадили три корня персиков, а веранду густой зеленой стеной оплели стебли посаженного ими хмеля.

Для нас с мамой веранда стала летней кухней, где мы проводили свободное время с ранней весны до предзимних холодов. Подхожу однажды к дому, слышу — поют. Мама и несколько мужских голосов. "Вечерний звон —

любимая песня мамы. Она и соблазнила дэмзэлов разучить ее хором. Получилось чудо как хорошо для концертов, но ужасно плохо для моего самочувствия. Без женских голосов, с тенорами "Вечерний звон" звучал намного выразительней и душевней, сжимая тисками мое исходящее тоской по Чародею сердце. Где он сейчас? Чарует ли кого-то своими песнями? Или замолк, попав в капкан? Не мог он меня забыть, страдает тоже, пусть не так сильно, как я. Женька окончательно забыла меня и глаз не кажет. Может, это и к лучшему.

Подошли летние каникулы и учительские отпуска, а мне не до отдыха. Летняя сессия в пединституте. Петр Ильич подарил мне свои учебники институтских времен, на работе старался больше взвалить на себя, беспокоясь о моем времени больше, чем я. Юрий и тут присутствовал. Ведь это с ним в своей комнатке мы проштудировали психологию для педучилищ, а какую гору педагогических журналов перелистали, отыскивая темы для исследования, и сами исследования обсуждали тоже с ним. Спасибо комнатке, все, что мы там изучали, очень мне пригодилось сейчас. Несмотря на перегруженность на работе, экзамены и зачеты сбрасывала без проблем, в зачетке почти нет четверок. Замаячил красный диплом.

Уложив чемодан, нагрузив сумку снедью, мы с мамой пошли на вокзал. Она провожала меня на сессию. Вокзальчик небольшой, нет ни платформ для посадки, ни перрона, ни привокзальной площади. В десяти метрах от здания станции стоит готовый к отправке поезд из четырех старых ненумерованных вагонов. Садись в любой. Подошли ко второму. Откуда ни возьмись, посыпались дэмзэлы, теперь уже десятого класса. Чемодан и сумка мигом очутились в вагоне. Нас с мамой поставили возле ступенек, где возвышалась проводница, сами построились перед нами полукругом.

— Дорогая Татьяна Павловна! Желаем вам счастливого пути, чтобы вы легко сдали все экзамены и с пятерками вернулись к нам в десятый класс! Увезите с собой и наши песни, поем их лично для вас с бабушкой!

И над горной котловиной, над белевшими внизу домиками полилась плавная, приправленная грустными всплесками красивая мелодия вальса "Амурские волны" Пассажиры повалили из вагонов, работники станции столпились у ее дверей и высунули головы из распахнутых окон. Машинист с помощником спустились с паровоза. Площадочка заполнилась народом. Аплодисменты и крики: "Еще! Еще!" В завершение — "Вечерний звон". Подспудно, торжественно и гулко гудят басы: "боооммм — боооммм — бооомм…" Мама вытирает платочком счастливые слезы и одновременно улыбается, растроганная душевным подарком "внуков". Поезд опоздал с отправлением на пять минут. Целуя меня, мама прошептала:

— Спасибо тебе, доченька! Храни тебя Бог!

Поезд тронулся, площадка перед зданием станции набита народом. Набежали снизу, заслышав поразительный хор. Из дверей тамбура я прощально махала классу рукой, а мальчишки, сбившись плотной кучкой, громоподобно хором крикнули: "До свидания! До свидания!" Так благодаря им я стала городской притчей во языцех.

В вагоне любезно указали, где мои вещи. Я села у окна, уставившись мокрыми глазами в грязное, покрытое ржавыми пятнами стекло. Вспомнился другой полукруг перед ступеньками возле учительской, "Вечерний звон", бас Карла Ивановича, разговор с Юрием в тот вечер и то ощущение полнокровного счастья, которое воспринималось, как обычная жизнь, и казалось вечным. Весной Юрий получил заветный диплом, "поплавок" для свободного плавания в жизненном море, о котором мы оба мечтали, строя планы на будущее. Где Чародей сейчас? Четыре года его не вижу…. Почему он по-прежнему держит меня в мучительном плену, маня прошедшим блаженством, которого, казалось иногда, и не было совсем…

Столичные удовольствия меня не прельщали, свалив сессию, я тут же вернулась домой. Цветник ухожен, персики подросли, хмель свежо зеленеет. Забота моих питомцев. Дружба с ними крепнет, заглядывают ко мне запросто. Во время одного из чаепитий к слову пришлось воспоминание

о выпускном вечере со стихами Юрия и моим "но пасаран!", о Текле и ее жизненных принципах. Рассказала о споре Юрия с Костей ((изменив их имена) о коммунизме, о решении Кости стать директором детского дома. Парни были потрясены… На ближайшем классном часе ребята попросили повторить рассказ для всех. Я повторила и вызвала лавину вопросов. Заинтересовались жизнью Доллорес Ибаррури, решили поговорить о ней на комсомольском собрании. Расспрашивали о содержании стихов на самодельных открытках, придуманных Юрием. Что-то они затевают свое, не посвящая меня в свою задумку. На комсомольском собрании обсудят, куда я не хожу, не приглашают. А вот Юрия пригласили бы, доверяли б ему безоглядно, как доверяли детдомовские семиклассники, как безоглядно доверяла я.

И на сбор хлопка Юрий бы с ними ездил, а не Петр Ильич, и концерты под его руководством были бы веселее и содержательней, и вообще жизнь класса была бы намного интереснее и красивей. Кое-что получается и у меня, но уровня чародейского влияния Юрия на детские души мне никогда не достичь. Десятый класс жил своей мужской жизнью, я в ней участвовала, находясь близко, но сбоку. Петр Ильич тоже находился близко, но тоже сбоку. Юрий был бы ее центром. А я несколько со стороны радостно наблюдала, как, здороваясь и прощаясь, дэмзэлы вскидывают кулак с возгласом: "Но пасаран!", — как в программу их концертов вошли "Марсельеза", "Наш паровоз" и "Песня о Родине"… Взрослеют мальчики, набираются ума. С концертами они объездили все соседние районы. Везде хорошие сборы, несмотря на дешевизну билетов. Сколько в кассе денег, я не расспрашивала. Ребята распоряжались своим богатством умно и экономно. Заранее подсчитали, во что обойдется банкет, кому помочь деньгами для поездки на вступительные экзамены, кому купить обувь и одежду, куда девать остаток, если он окажется.

Однажды на уроке возник горячий спор о причинах гибели великих поэтов. Часть класса увлеклась Есениным, другая часть — Маяковским, и те и другие не верили в самоубийство своего кумира. Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли, убийцы их известны и прокляты. Есенин и Маяковский тоже убиты. Ребята подступили ко мне с вопросом, кто их убийцы. Сказала, что они ошибаются. Проводилось следствие, самоубийство доказано. Не поверили. В результате — литературный вечер, названный очень вызывающе — "Нате!" Пели песни на слова Есенина, читали стихи Маяковского. Я изумилась той ненависти к "дряни", которой была пронизана вся программа. Мальчики становятся мужчинами. Везде успевают: играют в шахматы, гоняют футбол, участвуют в спортивных соревнованиях, выпускают стенгазету в два листа ватмана, пишут стихи, ездят с концертами, завели подруг и бегают к ним на свидания…. И хорошо учатся. Экзамены сдали прекрасно.

Наступила пора прощаться со школой. Спортивную площадку обсадили именными топольками. Тридцать два выпускника — тридцать два тополька. В конце площадки сколотили большой помост, перед ним расставили скамьи. Везде, где только можно, огромные букеты горных цветов. И зеленые ветки, как на Троицу. Стол под красным плюшем, школьный духовой оркестр из восьмиклассников. Виновники торжества нарядны, как именинники. Школьная форма сброшена, каждый одет во все новое по своему вкусу и достатку родителей. У всех над кармашком — комсомольский значок. Побриты, подстрижены, благоухают хорошим одеколоном. Втайне я ожидала, что вместе с аттестатами ребята получат особые самодельные открытки, но нет, открыток не было. Сияющий Петр Ильич вручил им только аттестаты. Выступили с поздравлениями от обеих шахт, от горкома партии и комсомола, от горисполкома и гороно. Потом концерт, гвоздем которого стала хвалебная песня в честь Апостолов. По радио часто передавали хор имени Пятницкого с рассказом о том, как по деревне зашагали торопливые столбы, вспыхнуло электрическое солнце на сосне, на зависть небесам. Дэмзэлы придумали другие слова. По школьному коридору от двери до двери Два Апостола шагают от зари до зари. Зашумела, заиграла детвора. Вам такое не приснится и во сне, чтоб Апостол улыбнулся по весне, чтоб учитель подружился с школяром, чтоб четверка подружилась с дневником! В нашей школе развеселая краса, и завидуют ребятам небеса! Кричали "бис", но выпускники не повторили свой дифирамб. Петр Ильич сидел с окаменевшим лицом. Неожиданное и очень сильное потрясение.