Чародей
Шрифт:
— Без колебаний. Хоть сейчас, — ответила я серьезно.
— А как же Чародей?
— Чародей тоже в ловушке. Так что в обоих случаях я остаюсь с носом. Хотелось бы иметь своих детей, мужа, семью. Пошел четвертый десяток, а у меня ни первого, ни второго, ни третьего. Дэмзэлы не заменят три этих ипостаси. Был бы сынок жив, никуда бы я не рыпалась. Его не уберегла, вот и попытаюсь поступить в аспирантуру. Научная деятельность мне по душе. Педагогический опыт есть. Сухим книжным червем не буду.
— А если не поступишь?
— Стану директором небольшой сельской школы. Аркадьевское иго искореню и заведу те порядки, что были в детдомовской школе. От романов застрахована, обладаю стойким чародейским иммунитетом. Встретится кто, что не побоится жениться на мне,
_ — Влипнешь в какого-нибудь стервятника, подкрашенного под сокола. Годы потеряны. Обмануть тебя тоже будет легко. Критический срок переживаешь.
— Но без своих детей тоже не жизнь. А срок действительно критический.
— Но этот год мы доработаем спокойно?
— Конечно. Даю слово.
— Верю. Спасибо. Второго такого разговора у нас уже не будет. Давай договорим до конца. Хочу спросить, почему ты согласилась бы выйти за меня замуж? Тебя не испугала бы разница в одиннадцать лет? Как бы ты жила со мной, если твое сердце заполонил гвардеец и не думает освобождать захваченную территорию?
— Когда муж старше жены, это хорошо, а не плохо. Вы за три года выпестовали из меня завуча, своего помощника. И неплохой помощник получился. Еще быстрее вы сможете слепить из меня жену, мать своих детей. Думаю, тоже получилась бы неплохая для вас помощница. За эти годы мы прониклись взаимным уважением и понимаем друг друга с полуслова. Это залог того, что атмосфера в доме будет спокойная и чистая. Дети вырастут достойными людьми. А призрачное присутствие Чародея не помешало бы мне преклоняться перед вами, как не мешает сейчас, но вы измучились бы, предполагая, что я постоянно сравниваю вас и делаю выводы не в вашу пользу. Дэмзэлы возвели вас в ранг Апостола Мужской Доблести и не ошиблись, Юрий же просто Чародей, апостольского чина никогда не достигнет, потому что очень земной, но это не умаляет его достоинств. Редкой душевной красоты человек. Я так легко согласилась, потому что знаю, что женой вашей никогда не буду. Попросту это невозможно. Недопустимо. И уехать хочу подальше, чтобы там никто не знал о Чародее. Тогда кто-нибудь рискнет предложить мне руку и сердце без опаски быть постоянно вторым сортом. Я очень благодарна вам за заботу обо мне. Смею предполагать, что рассчиталась с вами хотя бы за часть долга. Полностью никогда не рассчитаюсь. Фактически вы спасли меня, загружая выше головы и поднимая со ступеньки на ступеньку. Спасибо вам. Век буду помнить, но наступил срок. Уехать просто необходимо, хотя бы для того, чтобы освободиться из-под аркадьевского ига.
— Одолеем этот год, поезжай. Насильно держать не буду. С Василмем Федоровичем договорюсь, чтоб подыскал мужика тебе на замену. Чародей подошел бы лучше других. Черт возьми, какая это непростая штука — судьба. И несправедливая. Ты называла его чародеем, а он тебя как?
— Лебедушкой и голубкой.
— Не дурак, твой Чародей. Не ошибся, нашел очень верное определение.
Я поняла, что этим хотел сказать Апостол и почему стоял у окна, заложив руки в карманы, спиной ко мне. Далеко мы с ним зашли в откровенности. Стала торопливо собирать бумаги, чтобы отнести в учительскую, на свой стол. Он обернулся.
— Забудем? — спросил, улыбаясь с грустной насмешливостью.
— Забудем, — в тон ему ответила я.
И действительно никогда больше к этому разговору не возвращались.
Я постоянно, почти зримо чувствуя Чародея рядом с собой, поэтому не считала себя несчастной. Мои первоклашки, вечерники и особенно дэмзэлы, заарканив мою душу, держали ее на привязи и не позволяли сигать по пропастям отчаяния, не отодвигая, а, наоборот, прислоняя Юрия ко мне, делая его непременным участником всех моих помыслов, прежним помощником и ориентиром.
Апостол был прав, предполагая, что такого класса, как дэмзэлы, может больше и не быть. Так и произошло. После того выпуска я проработала больше четверти века, но такого сплоченного, честного, талантливого, чистого и самоочищающегося коллектива создать еще раз так и не смогла. Мастерство вроде росло, меня признавали прекрасным педагогом. Благодарности, почетные грамоты,
Сейчас дэмзэлам за семьдесят, все они, кто остался жив, разменяли восьмой десяток, а я с их поддержкой, идущей издалека и во времени и в пространстве, достаточно бодро шагаю по девятому десятку, прихрамывая и опираясь на трость, как положено в эти годы. Не боюсь старости, потому что душой живу вспять, беспрестанно окунаясь в ту пору, где звучали голоса дэмзэлов и Чародея. Есть, конечно, одиночество, но оно внешнее, внутреннего одиночества нет. Тем более сейчас, когда окунаюсь памятью в волшебные дни молодости, дни невзгод, непосильного труда и короткого полнокровного счастья, подаренного мне Чародеем.
Глава 8
УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ
Остаться бы мне в приютившем и спасшем меня шахтерском городке, работать в одной упряжке с Петром Ильичом, но мне осточертела склочная обстановка учительской, готовая в любой момент взорваться скандалом, не будь твердой руки директора.
Уехала во Фрунзе, потолкалась в деканате, пощупала обстановку, поняла, что нечего лезть со свиным рылом в калашный ряд, и устроилась в пригородную школу учительницей. Скоропалительно вышла замуж, очень неудачно, как и предполагал Петр Ильич. Родила четырех сыновей, одного похоронила в младенчестве, билась, как рыба об лед, держа на себе семью, пока поднимала мужа, надеясь, что он со временем он начнет зарабатывать, я отдохну. Драпанул от нас наш кормилец. Я с детьми вернулась на юг, в город Бек-Абад, получила назначение в педучилище, старшеньких детей приняли в детский садик, двухмесячного малыша оставляла у соседей-стариков. В труде и заботах и днем, и ночью. Невзгоды навалились, не продохнуть, но ответственность за детей давала мне силы, и я не свалилась, не сломалась. А в глубине души, в самом чистом ее уголке, тепло светились воспоминания о днях, проведенных с Юрием. Семнадцать лет прошло с той минуты, когда он твердо шагнул за поворот тропинки и скрылся с моих глаз.
И тут неожиданно объявилась Женька Кошарная. Она заочно окончила пединститут, работает в том же детском доме заместителем директора, т. е. в должности, которую когда-то занимал Карл Иванович. Налетела ураганом посреди базарной толпы, расцеловала, выхватила сумку с покупками, за руку потащила к выходу, чтобы побыстрее без посторонних выложить все привезенные новости. Прошли с нею в парк, сели на отдаленную скамейку. Первая и главная новость — Юрий через Василия Федоровича, инспектора облоно, следил за моей судьбой, постоянно помнил обо мне, но не искал встреч, боясь обрушить на мою голову новую лавину несчастий. Он гибнет, спивается. Дважды лечился от алкоголизма, но все без толку. На своей жизни он поставил крест и винит в этом только себя. У меня похолодело внутри. Юрий нуждался во мне, а по-глупому гордо хранила одиночество! Нет мне прощения!