Чародей
Шрифт:
Я не смогла передать мягкий юмор рассказа Петра Ильича: многое позабылось, и таланта нет. Хорошо помню, что старалась скрыть великое душевное огорчение: два года скрывали от меня лучшее свое начинание. Все-таки я для них тоже "сарафанчик", т. е. существо не одной с ними крови. Но молодцы! Такая игра делает им честь. За три года не было случая пьянства, не было слышно, чтобы кто-то из них играл в карты или как-то иначе бессмысленно тратил время…. О наркотиках тогда вообще не могло быть разговору… Курить — курили многие, но не все. По их табели пороков курение — не смертный грех. В школе курили исподтишка, в горах дымили вместе с наставниками. И когда провожали меня на вокзале, кое- кто был с папиросой.
Интересно, что могли бы дэмзэлы написать о Юрии в его Дипломе?
Задумавшись, прослушала начало рассказа, как, встретив рассвет, ребята начали спуск к городку. Не торопились. Останавливались в красивых местах, рассыпаясь по склону в поисках цветов, у водопада живописно расселись на обломках скал группами и в одиночку, сфотографировались на память.
Веселый рассказ Петра Ильича о дэмзэлах, выпитое пиво, спетые песни очистили и наши души от мелочности и пустого честолюбия. Расходились умиротворенные и дружелюбные. Я на некоторое время почувствовала себя среди своих… Очень недолго.
Шахтком предложил мне бесплатную путевку в ялтинский санаторий. Нужно пройти медицинскую комиссию, чтобы определить, в какой именно. К врачам я не пошла. Путевку передали другому. По углам шипели: "То ей премию, а теперь Черное море в подарок! Как будто другие меньше стараются…Высоко взлетела, больнее будет падать!" В коллективе были у меня сторонники, но дружить со мной опасались. Стервозная компания изведет интригами и пакостями. Я по обязанности ходила на уроки всех учителей, в анализах была ровно справедлива ко всем, не думая при этом предъявлять высокие требования, к каким привыкла в детдомовской школе. За методической литературой следила по обязанности, некоторые статьи рекомендовала к применению, но только в устной форме, и при последующих посещениях делала вид, что не замечаю пренебрежения к моим советам. А о том, чтоб коллективно исследовать какую-нибудь проблему, и говорить не стоило. Обсуждение преврати лось бы в склоку с подковырками и шпильками. Склоку закрутила бы жена директора, первостатейная стерва, домашний и школьный деспот. Как он с ней живет?
Вскоре после того вечера, на котором обмывали мой диплом, мы сидели рядом с Петром Ильичом, обдумывая планы на следующую неделю. Записали по дням и по часам, что, кому и когда делать. Он полуобнял меня за плечи, живо напомнив колдовские руки Юрия, то завораживающе нежные, то грубо чувственные и страстные, но всегда бережные и родные.
— Молодец ты у меня, помощница! — благодарно проговорил Петр Ильич. — Какой класс мы с тобой сработали! Другого такого может больше и не быть! Знаешь, какой Диплом они Семену придумали? Помнишь девушку кассира?
Конечно, я хорошо ее помнила. Ребята отбыли концерт на шахте, что через гору от нас, и уехали. Семен получил деньги, но не расписался. Хорошенькая кассир улыбалась на его комплименты и не проверила подпись. И вот, проделав нелегкий путь по камням и пыли, она объявилась у нас в классе. Семен расписался и сказал беспечно:
— Зачем было ножки бить по пыли, любой мог подмахнуть.
Достал платок и хотел галантно обтереть ей ножки. Девушка покраснела и шагнула в сторону:
— Как вам не стыдно! Вы ж советский человек! Комсомолец, а прелагаете идти на подлог. И этот платок! Утрите себе сопли!
Класс грохнул смехом. Вся школа сбежалась к его двери. Рыцари десятого проложили девушке проход и проводили ее до дорожки. Семен пригвоздился к полу. Стоял пунцовый, машинально прикрывая платком комсомольский значок. Ребята, хохоча, усадили товарища на место, но не забыли подтереть ему нос, прежде чем сунуть платок в карман. Семен растолкал насмешников:
— Пошли вы на….
Указал точный адрес, несмотря на мое присутствие. Крепко рубанула грубая шахтерка нашего утонченного джентельмена. Я еле успокоила хохочущих шутников.
— Слушай, что они придумали по этому поводу! — смеялся Петр Ильи. — "Ты комсомольцем стал навек, простой советский человек! Девичьи ножки ублажай, целуя, пыль на них стирай!" Каково! Прекрасные мужики…. А ведь были Божьим наказанием в шестом и седьмом…Ты их взнуздала с первого урока в восьмом. До сих пор мурашки по коже, с каким проникновением ты говорила о Родине, о сыновьем долге верно ей служить. Я так не умею… Другой склад души… Спасибо тебе!
— Какую-то роль я, конечно, сыграла, но без вашего участия все пошло бы прахом! Вы были для них и плеть, и пряник, и пример. Диплом Мужской Доблести они вам дали не зазря… Удивительные ребята! Вам тоже спасибо за поддержку! А чего стоит Николай Степанович! А Павел Гаврилович! В мужской школе учителями должны быть мужчины. А у нас что? Одно бабье! Без вас все рухнет. Вправду, спасибо вам!
Петр Ильич сильнее сжал мне плечи:
— Дурак твой гвардеец! Шестой год глаз не кажет! А ты все еще
Я опустила голову.
— Пьет он горько, — с сожалением произнес Петр Ильич. — Значит, не находит себе места ни в школе, ни дома. Василий Федорович обмолвился, что был разговор перевести его в завхозы. Не просыхает.
Я затрясла головой:
— Этого не может быть! Он Учитель Божьей милостью! Как будто специально создан для мужской школы. Я доработаю этот год, уеду. Возьмите его к себе, соблазните с семьей. Помощник будет намного лучше, чем я.
— Василий Федорович хотел перевести его в областную мужскую школу завучем. Захар с дочкой поднялись на дыбы.
— Почему?
— Захар — директор совхоза, дочка — директор школы в базовом совхозном поселке, живет с отцом в одном доме, дети присмотрены, от домашних забот освобождена. А перейдут в другую школу, она рядовая учительница, и дом и дети лягут на ее плечи. А ей этого очень не хочется. Во-вторых, гвардеец выйдет из-под ее рук, сам станет начальником. Чем-то ему пригрозили, он отказался от перевода. Сюда бы к тебе пошел с завязанными глазами. Но ты передала, что он для тебя умер. Явится, проклянешь. В других местах, где нет тебя, ему одинаково плохо. Зачем тогда переезжать… Теперь ему оттуда не выбраться. По себе знаю. На счастье у моей стервы нет отца-директора, не то она бы меня в бараний рог свернула. И так еле дышу. В учительскую хоть не заходи. Тебя ненавидит до белого каления. Из-за нее ты не одну из своих идей протолкнуть не можешь. Я же вижу. Пятнадцатый год несу это аркадьевское иго. Не запил, потому что нашел свое место в школе. А ведь была женщина, с которой я глотнул счастья, сам от нее отказался. После Армии окончил двухгодичный учительский институт, по распределению приехал в деревню с семилеткой. Поселили от колхоза в доме у стариков. Через стенку жила счетовод колхоза, немного старше меня, с ребенком. Приходила на нашу половину играть в карты по вечерам, да и днем заходила, малыша оставляла у бабушки. Милая, добрая русская красавица. Ее Олей звали, а я называл Аленушкой. Мать- одиночка. Кто отец ребенка, вся деревня гадала. Небылицы о ней ходили одна страшнее другой. Стихи писала. Я ей Пушкина, Тютчева, Фета читал, а она мне свои…
Печататься не хотела. Послал в районную газету под псевдонимом, в редакцию посыпались письма с просьбой о встрече с поэтессой. Она не откликнулась. Меня любила. Чувствовал, что погружаюсь с головой, что ничего больше в мире мне не надо, что готов умереть у ее ног. Не обрадовался, а испугался такой зависимости. В деревне же надо мной смеялись. Парни откровенно издевались, сочиняя подробности ее бдений с моими предшественниками. Уехать нам нужно было бы, но мы оба должны были три года отработать там, куда пошлют. Год закончился. По просьбе директрисы, спасавшей меня от развратницы, я очутился в другом конце района. Мне следовало отказаться от перевода, ничего со мной не сделали бы… Уехал, забрав вещички, когда Оля была на работе. Не подумал, дурак, под какой удар я ее поставил. А ведь любил, и сейчас люблю, правда, не ее, а воспоминания о счастье с нею. На новом месте завил горе веревочкой, так куролесил, что небесам становилось жарко. Если бы я сразу, еще в августе, зарегистрировал брак с Олей и забрал ее с собой, спас бы нас обоих и малыша. Не поехал, не женился. Метался бешеным кобелем, будто мстил стервозному деревенскому болоту за Олю. Драться научился. Запросто троих разбрасывал. Грозились дрекольем прибить. Тут уж новая директриса взмолилась заточить меня в медвежий угол. Заточили. Медвежий угол, потому что далеко от шоссе, лес кругом и болота. Деревня приличная, с семилеткой, колхоз крепкий. Переводя, строго предупредили, не уймусь, лишат диплома. Поселили у директрисы, по-видимому, для наблюдения за моей нравственностью. Дом большой, мне отдельная комната. Когда пригласили к столу, глаза полезли на лоб. В щах полгуся, на закуску домашняя колбаса, сохраненная с зимы в кадушке, залитая топленым свиным жиром. Семья семь человек. Директриса с мужем, полеводом колхоза, трое их детей и дед с бабкой. Старшая дочь почти моя ровесница. Зоя. Армия, студенчество, холостая сухомятка, не считая нескольких месяцев с Олей, научили меня ценить семейный стол. Выпили с хозяином по стопке, закусили колбасой. Ни в какое сравнение с магазинной. Я и купился. Сыграли свадьбу после Рождества. На тройке с бубенцами, по полному деревенскому обряду. Без попа, конечно, и венчания. Как сыр в масле катаюсь, но чем дальше, тем больше невмоготу. Нашу зарплату забирала теща, мы только расписывались. Бездорожье, добираться до района трудно. И на подводе, и на лодке, и на машине, женщине настоящее мучение. По доверенности я стал получать деньги в банке. Когда собирался ехать за отпускными, сложил в сумку самое необходимое и переправил ее в город с фельдшером, близким другом. Теща почувствовала неладное и отправила со мной в банк мужа. Я получил деньги, отсчитал, сколько мне положено, расписался, остальную сумму вместе с ведомостью вручил тестю и потребовал от него в присутствии работников банка расписку. Он расписку не дал, но деньги доставил целыми. На попутке я добрался до ближайшей станции, на поезд, в Москву, оттуда хотел прыгнуть в Сибирь. На Казанском вокзале билетов не достать. В Киргизию было несколько мест. Так очутился здесь. Не скрывался. На работу приняли по диплому, а трудовую книжку потребовали запросом. Ее привезла Зоя, беременная. Здесь родился Валерка, а потом Оля. Терплю все из-за сына. Доведу до Армии, и удерем вдвоем. А пока мы прикованы. Дочку уже потерял, копия матери, хоть сына спасу. Освобожусь и поищу вторую Олю. Вот на тебе бы женился. Пошла бы за меня замуж?