Чебурашка
Шрифт:
— Да!!! — орёт и Юрик. — Чебурашка против Цепня! Бой века! Да!!!
— Юра, Белозерский, — раздаётся от двери спокойный голос биологички. — Ты чего шумишь? Иди-ка лучше к доске. Все начинают ржать. Давай-давай, выходи. Здравствуйте, ребята…
После школы я забегаю домой. Забегаю совсем ненадолго, бросаю «дипломат» и уметаюсь в прокуратуру. Там меня должна ждать мама, чтобы присутствовать на допросе.
Мы поднимаемся по лестнице, находим нужный кабинет и заходим внутрь. Следователь,
— В принципе, у меня особых вопросов нет, — говорит он, когда мы садимся перед ним за стол. — Всё понятно, остаётся только несколько отдельных моментов, но это не к вам вопросы. Отпечаток на ноже принадлежит задержанному, так что тут даже и смысла нет копья ломать. Нет, нюансы, конечно могут быть даже в таком простом деле, но не в нашем случае. Подозреваемый ранее судимый, да он и не отрицает, словом, получит он полной программе. Но вот, что мне не даёт покоя, так это икона. Понимаете? Он потребовал от вас икону, правильно?
— Да, — подтверждаю я, радуясь, что не приходится приносить присягу на библии. — В противном случае, угрожал убить моих родителей.
— А почему вы ничего родителям не сказали? Это ведь немного странно…
— Да, — киваю я. — Но у меня мама, знаете какая впечатлительная, она бы сразу в милицию побежала. Да я, собственно и сам побежал… Ну, вы знаете, наверное.
— Да-да, — суетливо подтверждает он, бросая взгляд на маму, но она про дядю Витю не в курсе. — Это у нас другое дело, оно пока в разработке, так что о нём мы сегодня говорить не будем.
— Конечно-конечно. Ну, вот, собственно, вы понимаете, почему я не хотел, чтобы это всё раскручивалось в обычном порядке и почему я пошёл напрямую к Сергею Андреевичу Пьянову.
— Да-да, — кивает следак и снова бросает взгляд на маму. — Потому что не хотели волновать родителей.
— Вот именно, — улыбаюсь я.
Про Шерстнёва меня настоятельно просили ни с кем не говорить, даже с родителями.
— Хорошо, — продолжает следователь. — Но икона… Мы провели экспертизу и выяснилось, что она стоит очень недорого и исторической ценности не представляет.
— Но мой дядя этого не знал, — говорю я, — и всем рассказывал, насколько она редкая и ценная.
— Так-так, да, — кивает он каждому моему слову. — Но почему-то подозреваемый это отрицает. В убийстве он практически сознался, а вот в том, что требовал от вас икону, не представляющую художественной и исторической ценности, не признаётся. Почему?
— Мне трудно сказать, что может быть в голове у преступника, — пожимаю я плечами. — Ни малейшего представления не имею.
— Понятно… Понятно…
Он поджимает губы и долго смотрит в свои бумаги, но потом, очнувшись, поднимает глаза на маму и обращается
— Нина Александровна, вы разрешите нам провести короткую очную ставочку? Ничего страшного и неприятного. Я просто поговорю в вашем присутствии с подозреваемым.
— Что? — теряется мама и беззащитно смотрит на меня.
— Знаете, — говорю я, — нам бы очень не хотелось встречаться с этим рецидивистом. Разве можем мы заставить его сказать правду, если он не хочет. Для чего нам волновать маму? Да и для меня эта встреча очень даже неприятная.
— Понимаю, понимаю, — соглашается следак. — Но это очень бы помогло следствию. Вы поймите, для вас никакой угрозы нет, а вот для меня это очень важно. Не для меня, конечно, а для торжества справедливости. Понимаете… с иконой этой… не сходится что-то… Не сходится… Нина Александровна, ну, разве вы не хотите помочь следствию и поскорее уже перевернуть эту страницу?
Он смотрит так проникновенно, что мама начинает колебаться. Нет, нахрен надо! Здесь, конечно, моё слово против слова Паруса. Но если сейчас опять заведут бодягу о том, была ли икона в квартире дяди, когда там побывал сантехник, может получиться кисло. Вылезут несостыковки и всё такое.
— Мы помочь хотим, — говорю я. — И помогаем, причём очень активно. Буквально всё дело мы вытаскиваем на своих плечах, уговаривая правоохранительные органы раскрыть это преступление. Вернее, череду преступлений. Но встречаться с преступником…
— Скажите, — говорит мама, — я не поняла, а что по поводу смерти моего брата? Этот… подозреваемый… он причастен?
— Вот, чтобы скорей ответить на этот вопрос, я и прошу вас согласиться на встречу с подозреваемым.
— Нет-нет, — начинаю говорить я, но мама меня опережает.
— Хорошо, — кивает она. — Мы согласны. Ничего, Тёма, не надо за меня так переживать, я же взрослый человек, в отличие от тебя.
— Отлично, — мгновенно оживляется следак и тут же жмёт на кнопку. Появляется дежурный.
— Веди, — кивает ему следователь. — Давай, скоренько.
Ну, ёлки… Блин…
Буквально через минуту открывается дверь и в кабинет заводят Паруса. Руки у него сложены за спиной, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Он поворачивает голову и замечает меня. И в тот же миг лицо его преображается, становясь злым и хищным, а глазах вспыхивает ледяной огонь…
24. Быстро лето пролетело…
Мы сидим друг напротив друга. Оба спокойны, холодны и непроницаемы.
— Нет, ни о какой иконе я не слышал, — говорит Парус.
Ну и дурак. Я закрываю глаза, желая заглянуть внутрь себя. Цель простая. Нужно найти своего Тёмного Дока, разбудить, заставить включить красный огненный меч и поразить им оппонента. А именно, попросить его признать мою правоту и закрыть вопрос.
— Артём, — тут же обращается ко мне следак. — С тобой всё хорошо? Ты как себя чувствуешь?