Чекисты рассказывают...
Шрифт:
На небритом сухощавом лице больного засверкали глаза, когда врач объявил, что по его требованию прибыл работник уголовного розыска.
— Здравствуйте. Я готов выслушать вас если это не будет для вас чрезмерно затруднительным, — сказал Разумный, садясь на подставленный ему стул. Он приготовил бумагу и авторучку.
Больной закрыл глаза. Через несколько секунд открыл и произнес:
— Спасибо, что пришли. Слава божьей матери, что привела вас сюда. Хочу рассказать о себе, моих прегрешениях. И о врагах, которые еще топчут вашу землю. Вашу и мою.
Он замолк, судорожно
— Нет, доктор, не волнуйтесь, я буду спокоен. Так вот, я родился в Западной Белоруссии. Окончил русскую школу. Отец был труженик, честный человек. А потом мы попали под иго диктатуры Пилсудского. Я был призван в армию, участвовал в развязанной им против Советской России войне. Потом демобилизовался. Семья бедствовала. Отец горевал, что мы оказались под властью шляхтичей. «Пся крев», — отзывался он о пилсудчиках. Ну что говорить о том тяжелом времени. Потом, в 1939 г., немцы напали на Польшу. Наш городок бомбили. Жену убило. Отец с матерью умерли еще раньше.
— Пожалуйста, расскажите о главном. Не утруждайте себя тяжелыми воспоминаниями.
— Вот к главному я и подошел. К началу нападения Германии на СССР я работал на лесоразработках на трелевочном тракторе. А потом мне сказали: ты поляк, можешь поступить в армию Андерса, будешь воевать против немцев. И я пошел. Служил шофером при штабе армии Андерса. Возил капитана Вержбицкого и поручика Лещинского из Янгиюля в Ташкент. Чаще всего они были в штатской одежде. Ожидал я их в условленном месте. Почему в такой одежде, я не знал, А потом понял, когда, по их приказанию, носил в домик на Стрелковой пакеты с подношениями. Там были продукты, которые подбрасывали нам союзники. В таких случаях я тоже одевался в штатское…
Он помолчал.
— Знаете, что было в том домике? Там офицеры встречались со «своими людьми». Зачем им нужны были эти люди, я не понимал. Ведь мы с советскими — союзники! Потом понял. Понял, когда узнал, что воевать рядом с русскими мы не будем, а уедем к англичанам на Ближний Восток.
Он замолчал. На этот раз закрыл глаза и молчал несколько минут. Разумный вопросительно посмотрел на врача, но больной заговорил опять:
— А мне не хотелось уезжать из Советского Союза. Я хотел воевать против фашистов. Один раз пан капитан сказал мне, что вечером я повезу в Ташкент хорунжего Михальского и подхорунжего Плашкевича. Все должны быть в штатском. Буду ждать их, где укажут, хоть до утра, если будет нужно. А потом должен привезти их в целости и сохранности. Вот я и повез их глубокой ночью. Михальский успел подвыпить, он это любил. И тогда начинал болтать обо всем, что приходило в голову.
С того самого момента, как больной Якубович произнес слова «домик на Стрелковой», Разумный насторожился и старался не пропустить ни одного слова заявителя, ни одной интонации в его голосе. Он-то знал, что уже пошел пятый год с момента нераскрытого убийства портного на Стрелковой!
— И вот я уловил слова Михальского: «значит, «отмадамился» наш друг! Вечная ему память! Вещички нам пригодятся, а золото придется отдать пану капитану». И я понял, что произошло преступление, соучастником которого невольно стал и я.
— Может быть, закончим беседу, —
— Нет-нет, я еще не рассказал самого главного! — быстро ответил тот. — Так вот, через два дня у меня резко повысилась температура. Пан доктор сказал: в больницу, в инфекционную больницу! У меня оказался сыпной тиф. Был между жизнью и смертью полтора месяца. Потом меня выписали. Узнал, что последние эшелоны армии Андерса уже ушли. Обрадовался. Хотел вступить в Красную Армию. Не взяли. Сказали: иностранный подданный. Потом хотел поступить в польскую дивизию имени Костюшко — сломал ногу, не взяли. Устроился на работу, получил жилье. Добился советского паспорта. Все хотел пойти заявить о Михальском. Но кого и где будут искать? А потом…
— Что потом? — спросил Разумный.
— Пять дней назад, вечером, возвращаясь с работы, я встретил… Михальского! Самого Михальского! Он меня не узнал, наверное, решил, что тиф меня скосил. Я-то его никогда не забуду. И его шрама на правом виске. Я сперва ошалел, потом проводил его. Вошел он в дом номер 14 по Первому Кафановскому переулку…
Разумный быстро записывал.
— Я понял, что надо срочно заявить о Михальском в уголовный розыск. Побежал… И больше ничего не помню. Очнулся здесь. Мне объяснили: подвело сердце.
Разумный проникся доверием к словам Якубовича. Он знал, что после предательской акции польского эмигрантского правительства находившиеся в СССР польские коммунисты и простые поляки, движимые чувством патриотического и интернационального долга, объединились в «Союз польских патриотов» и с разрешения Советского правительства создали 1-ю польскую пехотную дивизию имени Тадеуша Костюшко, а также другие польские соединения, что позволило к весне 1944 г. создать из них 1-ю польскую армию в СССР, которая бок о бок с Красной Армией громила гитлеровские войска и участвовала в освобождении Польши от фашистских захватчиков.
Выслушав обстоятельный доклад Разумного, полковник Туманов сразу пошел к заместителю министра. Созвонившись от него по телефону с соответствующим отделом МГБ республики, Александр Алексеевич поехал туда, захватив с собой «Дело об убийстве с ограблением Абрамяна Гургена Амаяковича».
— Мы осведомлены о Михальском…, — сказали ему. — Ныне он живет под фамилией Белецкого. Оставлен польским агентом в СССР с разведывательным заданием в числе лиц, «непригодных для дальнейшей службы в армии», по мотивам, конечно, несоответствия их политических убеждений антисоветским устремлениям верхушки армии Андерса… Каналы его связей с иностранной разведкой находятся в наших руках. Мы используем их для дезинформации противника.
— Наконец-то на пятом году упорного труда дело об убийстве Абрамяна раскрыто.
— Да. Это почерк польской агентуры. Коварство, алчность, жестокость — это их стиль. Абрамян много знал, видел польских агентов, которые остались на нашей земле. Его решили убрать, а заодно и ограбить, чтобы поживиться золотишком. С учетом этих материалов, думается, скоро приступим к реализации дела на Михальского. Дальнейшее его пребывание на свободе уже нецелесообразно.
И все-таки дело на этом не закончилось.