Челюсти-2
Шрифт:
Снимая рубашку, он вдруг прищелкнул пальцами.
– Чуть не забыл. Шон просил меня передать тебе...
Красные предупреждающие флажки.
– Что?
– Насчет девчонок.
– Тебя это не касается, - предупредила она.
– Девчонкам выделяется каноэ во время регаты, и все.
– Послушай, я уступил, когда речь зашла о сыне Москотти.
Ему самому стало неудобно за себя.
– На то были свои причины.
Джонни Москотти был единственным сыном мафиози из Квинза, который проводил лето в Эмити. Броуди, считавший, что яблоко от яблони недалеко падает, вначале не решался допустить ребенка
– И ты еще говоришь о конституционных правах.
– Но это же совсем другое дело. Шон считает...
– Самые младшие, в том числе девочки, примут участие в гонках, - повторила она, - но в каноэ бойскаутов.
– Шон полагает...
– Твой сын хитрющий поросенок из числа мужских шовинистов. Она знала, что не права, и поэтому повысила голос.
– Самые младшие пацаны принимают участие во всех мероприятиях от игр титанов до дня открытых дверей в Квонсет-Пойнт, а девчонки, по-твоему, сидят дома и пекут пирожки? Я была на их месте, и мне такой расклад не нравится. Если в гонках принимают участие мальчишки, то же относится и к девочкам.
– А если они откажутся, - мрачно заключил Броуди, - из гонок выходит "Ден Три".
– Совершенно верно, - сказала она.
Он молча разделся и залез в постель. Она повернулась к нему спиной и сделала вид, будто спит. Сегодня вечером об интимности придется не вспоминать.
Жена Старбака постучала в дверь фотолаборатории. "Не прошло и тридцати лет, - подумал он, - как она научилась стучать прежде, чем войти".
– О'кей, о'кей, - крикнул он.
– Я уже зажег свет. Входи.
Она вошла и объявила.
– Нейт, пирожки с треской готовы.
"Пирожки с треской! Проклятье! Лучше бы он оставил удочку дома вчера вечером. Теперь ему до конца его дней предстояло есть пирожки с треской".
– О'кей, - смирился с судьбой.
– Сейчас только повешу пленку на просушку.
Он посмотрел на конверт, в котором пришла фотопленка. Ее привезли от Броуди с просьбой сделать как можно скорее, а Старбак сначала и не заметил.
Он редко просматривал чужие пленки, за исключением тех, которые давали ему молодые туристы, снимавшие много любопытного. Но пленка, свисавшая на зажиме с веревки, если верить Броуди, была последней, которую отснял какой-то погибший аквалангист. Заинтригованный, Старбак взял конец пленки и стал его разглядывать. Потом он покачал головой.
– Нет, ничего нет, темные кадры.
– Подожди! Посмотри между пальцами!
Он всмотрелся повнимательнее. Она была права. Первые два кадра были отсняты. Старбак осторожно перевернул пленку, чтобы ничего не смазать пальцами, стал пристально вглядываться в снимки. Внезапно он поправил очки.
– На первом кадре был человек в костюме для подводного плавания, позирующий у кормы затонувшей "Орки".
Старбак сощурился, чтобы лучше разглядеть второй кадр.
Слышался звон капель в мойке, сверху доносились звуки телепередачи. У него заурчало в животе.
– Лина, - прохрипел он, - подай-ка мне лупу. Она лежит там, где я печатаю снимки.
Она передала ему лупу. Он снова стал изучать кадр, но уже
– Что это?
– спросила жена, - что?
Снимок был плохой, кособокий, чуть темноватый и не резкий, как будто фотоаппарат в момент съемки дернулся. Буквы на корме "Орки" казались красными, хотя должны были быть желтыми. А зубы чудовища были серыми, хотя они были белыми...
– Нейт!
Он тяжело опустился на табуретку. Значит, она все еще не покинула Эмити. Значит, ее не убили. Броуди солгал. Вновь пришла Беда, как будто и не уходила. Ему показалось, что его сейчас стошнит...
Он родился в семье рыбаков - охотников за китами. Небольшой атолл в Тихом океане назвали именем его прадеда. Его предки встречались в море с самыми крупными морскими животными. Зов моря жил в его крови.
Если бы Броуди догадался, что изображено на этих снимках, он бы скорее всего выбросил их в море. Поскольку Броуди наверняка солгал, когда рассказывал, что акулу убили, но он не врал, когда описывал ее размеры. Это была самая крупная и толстая акула, какую видел когда-либо человек. Проклятая Белая...
Он приподнял пленку, чтобы и жена могла видеть снимок. Она долго не отрывала глаз от кадра, а потом перевела взгляд на мужа. На ее лице читался животный страх.
– Боже мой, - простонала она.
– Что же нам делать?
Ему удалось улыбнуться.
– Будем продавать аптеку, - сказал он.
– Закрывать свой бизнес и уезжать. А что же еще делать?
Часть вторая
1
Прошлой ночью Большая Белая проплыла от Эмити к маяку на Файр-Айленде. Плыла она неспешно, со скоростью в десять узлов. Возле Сагапонака удалось поживиться молодым самцом тюленя, а у пляжа Грейт-Саут она погнала косяк морских окуней. Возле Файр-Айленда Белая взяла снова на северо-восток. На повороте она столкнулась с громадным осьминогом, который, заслышав ее приближение, ушел ко дну, чтобы спрятаться в рифе на глубине пятнадцать морских саженей, но слишком рано решил вернуться и за несколько секунд исчез в ее пасти.
Возле Саутгемптона она вспугнула песчаную акулу, но потеряла ее. За ночь она поглотила триста фунтов живого протеина, но к рассвету, когда она вернулась к Эмити, ее вновь терзал голод.
Два дня назад она загнала косяк трески в гавань Эмити, а сейчас нашла второй и погнала его в бухту. Она как раз врезалась в самую гущу косяка, когда стук двигателя парома, шедшего к Эмити, спутал ей все карты и распугал косяк. К тому моменту Большая Белая была такой голодной, что едва не напала на странную тень, прошедшую сверху, но в последнюю секунду передумала.
С борта парома никто ее не видел. Только собака капитана по кличке Вилливау, устроившаяся на верхней палубе, принялась отчаянно лаять.
Она прошла надо дном в поисках зарывшихся в ил электрических скатов, потом схватила зубами и потрясла резиновый рыбацкий сапог. Один из зубов на верхней челюсти слегка расшатался и вызывал постоянное желание сглотнуть. Хотя ее мозг, работавший, как компьютер, подсказывал, что сапог не годится в пищу, зудение в зубе вынудило ее вернуться и проглотить сапог.