Череп епископа
Шрифт:
— И кто это?
— У него нет имен. У него есть сила и жажда власти. Ты должен остановить его, Никита! — неожиданно повернулась к своему супругу навь.
— Как? — Хомяк на всякий случай проверил наличие кистеня за пазухой. — Я ведь не священник, чтобы заклинать духов.
— Нет, нет! — остановила его Настя. — Он не боится заклинаний волхвов нового Бога. И он не может сражаться сам, ибо бесплотен. Но он подчинил себе смертных и заставил их воевать вместо себя.
— Зачем?
— Наверное, он хочет придти сюда, к отцу варягов и уничтожить его.
— Да? — засомневался Хомяк. — А то, что
— Ты говоришь про музыку нового Бога? — навь пожала плечами. — Дух слишком древен и может не знать о его существовании.
— А я, значит, должен отдуваться за всех? — понимающе кивнул Хомяк.
— Нет, тебе не нужно брать в руки меч, — Настя подошла к супругу и прижалась к его груди. — Ты не вой, ты плоть земли. Твое дело не сражаться, а трудиться на ней. Но ты можешь предупредить людей железа, что на землю пришла беда. Она крадется тайно, как змея, увидевшая мышонка, она ядовита и станет умерщвлять всех, кто встретится на пути.
— Людей железа? — зачесал в затылке Никита. — Это реконструкторов, что ли?
— Тех, кто защищает землю.
— Ну, судя по тому, как они примчались после появления разбойников, предупреждать следует именно их.
— Так ступай, Никита. Кровь уже пролилась. Я чувствую… Я чувствую ее запах, я ощущаю бесполезно истекающую жизнь. Торопись.
— Ну да, — кивнул Хомяк. — А что я им скажу? Жене кровь мерещится? Кто мне поверит?!
— Правду скажи, Никитушка. Что хочешь говори, но только пусть они в поход собираются. Змею в свой дом пускать нельзя. После нее остается яд…
— Завтра пойду, — решительно отрезал Хомяк. — Свиньи в наших бедах не виноваты, их в тепло перевести нужно. Да и не успею я засветло до Суйды дойти. Лесом туда пути нет, а по реке дорога втрое длиннее выходит.
Глава 2. ЗИМА
Тот самый путь, который еще прошлым летом, организуя праздник города, Хомяк преодолевал на своем «Додже» всего за час, на этот раз оказался заметно длиннее. Двигаться, правда, пришлось почти по тому же, что и раньше, пути. Четыре километра от Келымы до Ивановского, и оттуда поворот на Ульянку. Вместо поселка с многотысячным населением на небольшом взгорке сейчас имелась только опрятная барсучья нора с чертовски осторожными хозяевами: неоднократно натыкаясь на их следы, самих барсуков Хомяк ни разу так и не увидел.
Путь на Ульянку теперь шел не по двухполосному шоссе, а по куда более гладкому льду извилистой Тосны, все еще сохраняющей название «Тесна» из-за своего слишком узкого русла.
Четырнадцать километров, которые машина преодолевала за считанные минуты, на широких охотничьих лыжах, найденных по подсказке Насти на чердаке, пришлось вымахивать почти два часа.
Никакого жилья на здешнем болоте, естественно, не было и Хомяк, не останавливаясь, двинулся дальше, к Тосно.
Десять километров по шоссе составляли не менее пятнадцати по руслу, или полтора часа хода. Будущая столица бытовой химии и «крупный железнодорожный узел» ныне обозначивалась тремя длинными высокими избами, над трубами которых курился теплый воздух, временами перемежающийся хлопьями сизого дыма. Как ни хотелось Хомяку познакомиться
Еще полтора часа — и Тосна повернула на запад. Хомяк остановился под невысоким обрывом, усевшись на положенные рядом лыжи, развязал заплечную котомку и достал проложенную ломтями густой пшенной каши буженину. Холодная еда распарившемуся путнику показалась вкусной вдвойне. Он запил ее чуть теплой медовой водой из спрятанного на груди бурдючка, и снова встал на лыжи.
Километра три-четыре — река повернула обратно на юг, и Никита стал внимательно присматриваться к уходящим вправо ручейкам. Пару раз Хомяк уже почти решался повернуть, но потом все-таки продолжал двигаться дальше.
Отличить Листовку оказалось неожиданно легко: по ширине она немногим уступала самой Тосне. Хомяк с облегчением повернул под скелетоподобные, раскрашенные инеем березовые кроны и еще быстрее задвигал лыжами. За спиной осталось больше шести часов дороги, и день уже подумывал о переходе в сумерки.
Здесь, в густых еловых борах и березовых зарослях, временами неожиданно обрывающихся в широкие замерзшие болота, никаких ориентиров не имелось. Никита двигался по руслу примерно полтора часа, а потом наугад повернул на запад, прямо под садящееся в островерхие вершины солнце.
Трудно даже представить, сколько бездонных топей и вязких ям промелькнуло под лыжами одинокого путника. Наконец стройные высокие сосны, сменившие лиственные рощи, показали, что болота остались позади. Никита продолжал упорно пробиваться вперед, стараясь не смотреть на опускающийся все ниже и ниже ослепительный диск, и начиная подумывать о том, чтобы выбрать место для ночлега.
Внезапно плотный лесной массив прорезала ровная полоса шириной метров в пять. Хомяк остановился, посмотрел налево, направо…
— Эх, весь день против течения иду, — решительно махнул он рукой и повернул направо. Через пару сотен метров русло вывело его к обширному полю, уходящему далеко на север. Судя по тому, насколько оно возвышалось над руслом — это было не очередное болото, а именно поле. Немного впереди на фоне быстро темнеющего неба различался изящный, православный крест. Никита побежал к нему и вскоре вышел к небольшой крепостице, составленной из трех построенных буквой «П» домов.
Утром командующий армией окончательно пришел в себя и в сопровождении епископа и рыцарей, командующих отрядами, направился к Гдову. Захваченных в Закурье лошадей как раз хватило на семерых дворян и даже двух охраняющих епископа воинов. За прошедшие дни земля окончательно промерзла, и лишь подрагивала под ударами копыт, уже не разбрасывая влажные комья и брызги оставшейся под ледяной коркой воды.
В полумиле от города рыцарь изумленно натянул поводья, оглядываясь на священника:
— Вы же говорили, что это всего лишь небольшая крепостица, господин епископ?! Да ее стены вдвое выше Кельнских и втрое выше стен Риги!