Череп со стрелой
Шрифт:
— А если мы попадем под гаишную камеру? — спросила Яра.
— Расслабься! — успокоил ее Ул. — Мы уже попали под десять гаишных камер. Бедный Лев Троцкий! Получит в загробном мире кучу квитанций. Ну если, конечно, такой древний номер есть в базе! Номер, между прочим, мне пришлось подделывать.
— А кто придумал про Троцкого? — спросила Яра.
— Конечно Даня! Я вообще, чудо былиин, не знал, кто это такой!
Даня поморщился. Он не ценил дешевой популярности.
— Не амплицируй мой гнозис! В общей стуктуре моего когнитивного опыта данный поступок переферичен. Я мечтал о номере машины батьки Махно,
Маршрутка № Н промчалась через лужу, и в салон через отсутствующее лобовое стекло хлынули потоки воды. Меньше всего повезло белым брюкам Рины.
— Ну и зачем? — жалобно спросила она.
— Зачем — не шныровский вопрос! — хмыкнула Наста. — Шныровский вопрос: почему Кавалерия потеряла свою записную книжку? И почему в снегу ее нашла именно я? И конечно, списала кое-что про маршрутную магию. Хочу использовать ее, чтобы ездить в Копытово!
На макушке у Насты была засохшая царапина: она вечно пользовалась дешевыми бритвами, которыми приличный человек мог только зарезаться. Для особы, недавно получившей рану при защите ШНыра, Наста выглядела неприлично бодро. Ганичу и Дане, раненным в том же бою, что и она, тоже очень повезло. Раны затянулись быстрее чем за месяц. Правда, Кавалерии пришлось приносить кое-что от Второй Гряды, какие-то растения, похожие на мох, и несколько дней на ней не было лица. Оно было выпито усталостью.
— Книжку-то вернула? — уточнила Рина.
Наста цокнула языком:
— Обижаешь! Подбросила на кухню, чтобы Суповна вернула. Когда записную книжку возвращает Суповна, это как-то надежнее для моей рано облысевшей головы.
— У тебя хорошие волосы, — сказала Яра.
Наста не удостоила ее даже поворотом головы:
— Правда? Возможно. Но они далеко от меня! И лучше не хвали сейчас мои брови, потому что завтра я их тоже сбрею!
Яра быстро взглянула на Насту. Когда кому-то плохо, он инстинктивно тянется к другим людям, которым плохо, чтобы помогая им, обрести успокоение. Вот и Яру все эти дни тянуло к Насте, которая, не понимая, отталкивала ее, как ребенок отталкивает слишком заботливого родителя.
Саму Яру точно так же опекал Ул, в котором проснулся маниакальный отец в стиле Альберта Долбушина. Он ей вообще ничего не разрешал делать. Даже шнурки завязывать, хотя живот у самого Ула был пока больше живота Яры.
— Ты не понимаешь, чудо былиин! Яру вообще нельзя оставлять одну! Она полезет подковывать лошадь, потащит брикет с сеном — все что угодно. Будет знать, что нельзя, но все равно станет делать! — говорил он Афанасию.
Афанасий, ничего не знавший о причинах такой сверхзаботливости, потому что Ул с Ярой, разумеется, все скрывали, вопросительно хмыкал и произносил что-нибудь абстрактное в стиле: «Ну да! Женщины — они все так устроены. У них жесткий диск огромный, а оперативная память крошечная!»
Витяра полулежал позади Рины и, упираясь коленями в спинку переднего кресла, лепил что-то из пластилина. Делал он это как-то совсем неуловимо. Его пальцы нервно двигались, вытягивали, уплотняли, примазывали, работали с разными цветами, а когда разбегались, на ладони лежала уже готовая работа.
Когда он говорил с Улом, из пластилина появлялся Ул, а когда с Максом — Макс. Причем это всегда были очень хороший Ул и очень добрый Макс,
Отозвавшись на какой-то вопрос Насты, Витяра несколькими движениями переделал Макса в Насту и посмотрел в окно. То, что мелькало за окном, очень мало походило на тихий подмосковный поселок.
— От ты дуся! Вообще-то нас посылали в Копытово! А мы просто-навсего куда заехали!
Наста бросила в Витяру скомканным списком:
— В Москве дешевле! Я не могу тащить на себе: масло постное — двадцать бутылок, сахар — тридцать шесть кг, майонез — шестьдесят пять шт., фасоль — двадцать кг, гречневой крупы — один мешок, сапоги резиновые — десять пар и так далее.
Витяра развернул бумажку:
— Ну-ка, ну-ка! Пиво три по два литра, сигареты — два блока, коньяк — одна бутылка.
— Какой еще коньяк? Верни список! А, почерк Штопочки! Шоколад наверняка вписал Афанасий. А две пачки протеина — это…
— Пы-протеин не ты-ты-трогай! — закричал Макс, испугавшись, что Наста его вычеркнет. Но она ничего не вычеркнула, а только скомкала список еще больше и сунула его в карман.
— Эй, куда прячешь? Допиши мне новую зубную щетку! — крикнула Рина.
— А твоя где? — заинтересовалась Яра.
— Упала.
— И что? Ушиблась?
— Не хочу тащить в рот микробов!
— А помыть кипяточком?
— Они не помоются. Они зубами вцепятся и будут всеми лапами держаться.
— Вот он, пример шныровской гигиены! С гиелами целуемся, в ржавом тазу воду для чая кипятим, про быстроподнятые шоколадки вообще не говорю, а стоит шлепнуться щетке — и все, конец кина!
Яра держала кусок красноватой сосновой коры и то касалась им щек, то проводила по коре носом, то скользила по ней пальцами, продолжая прикосновение ладонью и нежной кожей запястья.
— Ты отличила бы его от десяти других? — спросил Ул.
— Да.
— Даже похожей формы?
Яра осторожно кивнула.
— Ну натуральная лошадь! — сказал Ул с восторгом.
Сравнение с лошадью в устах любого шныра считалось величайшим комплиментом. Сами шныры об этом знали, а вот другие не очень. Поэтому, когда влюбившийся Макс в восторге назвал предмет своего обожания кобылой, Афанасию пришлось долго объяснять, что именно он имел в виду, причем начиная свой рассказ чуть ли не от скифов, потому что сам объект сравнения обиделся, защелкнул сумочку и даже собрался ускакать на дальнее пастбище.
Яра перестала гладить кусок коры, опасаясь заласкать его с концами.
— Вот тебе смешно, а мы вечером схлопочем дежурство по пегасне! Едва Кавалерия вернется из нырка! — пророчески сказала она.
Ул ухмыльнулся, и его широкое лицо, растянувшись, на миг стало еще шире — примерно таким, как рисуют в комиксах нелепых человечков.
— Мы и так в пегасне все время торчим! Хуже дежурить по кухне, но не мне. Суповна меня постоянно кормит. И вообще, мы поступили мудро: ограничили круг недовольных, чудо былиин, одной Кавалерией! А взяли бы новый микроавтобус, Кузепыч бы нас убил. А этот лом ему не жалко.