Черные пески
Шрифт:
– До встречи, малыш, - тур сгреб племянника по-медвежьи.
– Ну и дорожку тебе Создатель метит.
Грустно смотрит Анхелина, греет руки в собольей муфте. Темка сумрачно уставился себе под ноги. Эти трое - все, кто пришел проводить Митьку. Напрасно княжич оглядывался на каждый стук дверей - мама не выходила. Истекают последние минуты, крег Тольский уже готов сесть в седло.
– Я просил разрешения хоть до городских ворот с тобой.
– Темка придерживал под уздцы каурую Ерьгу, королевский подарок, голыми, без перчаток руками. Пальцы у него уже
– Король не пустил. Ну почему все так! Как нарочно нас разводит.
Снова хлопнула дверь, взметнулись голоса - вышел Эдвин, ведя княгиню Наш, укутанную в темную меховую накидку. Виктолии с ними не было - она простыла, и лекарь запретил ей выходить на мороз. Лада опиралась на королевскую руку и что-то говорила негромко, горестно заламывая брови. У Митьки внутри заметался раненый зверек: неужели мама специально не приходила? Лишь бы вот так сейчас идти с королем, иметь право на его сострадание? Ну не может же быть отъезд сына всего лишь поводом!
– Вот видишь, пришла, - прогудел тур.
– Да, - натянуто произнес Митька и быстро шагнул вперед, оставляя друзей за спиной.
– Эмитрий, - король положил руку ему на плечо.
– Я постараюсь…
– Не надо, ваше величество. Это мой выбор. Эдвин обнял его.
– Ты должен вернуться. Ты нужен Иллару.
– Широкая ладонь накрыла затылок княжича.
– Ты мне нужен, Митя, понимаешь?
Митька вжался лицом в его плащ. Да что такое, который день глаза на мокром месте. Слюнтяй! Ох, не приведи Создатель расплакаться сейчас! Но какое же это горькое счастье.
– Эдвин, позвольте же и мне проститься с сыном. Митька поднял голову и успел увидеть, как мама коснулась королевского плеча.
– Конечно, Лада. И разрешите сказать, княгиня, что я восхищен вашей выдержкой.
– Ну что вы, мой король, я всего лишь…
– Мама, ты хотела проститься со мной?
– перебил Митька.
– Оставлю вас.
– Король отошел, и словно паутинка потянулся за ним взгляд княгини. Но вот Эдвин затерялся среди свиты крега, и Лада повернулась.
Княжич Дин ждал. Раненый зверек, воющий внутри, не давал сделать первый шаг. Мама рассеянно поправила воротник Митькиного камзола, разгладила на плече дорожный плащ.
– А ты сильно вытянулся, - сказала с непонятной грустью.
– Наверное, будешь высоким, как твой отец.
– Ее руки скользили, то проверяя завязки плаща, то бессмысленно снова и снова укладывая воротник.
– Митенька, ты прости меня, я наговорила тебе… Но все так запуталось в моей жизни. Не сердись, прошу.
– Княгиня притянула сына, поцеловала.
– Благослови тебя Матерь-заступница.
А вот сейчас слез не было.
– Пора!
– тур показался за спиной Лады.
Во дворе засуетились, громче стали женские голоса. Темка подвел коня. Ну что же, пора так пора. Митька оглянулся на белую громаду дворца, на стоящего на крыльце короля. Ослепило солнце, висевшее между башенками.
Княжич взлетел в седло, принял от Темки повод. Крег, возглавлявший свиту, уже выехал за ворота. Митька сдернул
– Темка, ты только помни, у меня ближе тебя никого нет. Ты мне и брат, и побратим, и друг, и кровник. Будь осторожен! Храни тебя твой Олень!
– Мы еще увидимся, слышишь?! Мы увидимся!
Снег падал на обнаженные торсы и тут же таял. Поблескивали капельки на коже, солнце ярко вычерчивало рельефы мышц. Если бы Митька был художником, он бы нарисовал двух бойцов с ножами в руках. Неподвижны, только еле уловимы глазу напряжение икр, натяжение кожи на плече - развернутом, готовом к удару. Мгновение до того, как рванется к противнику остро отточенное железо и, может быть, брызнет на снег кровь. Митька знает, что ткань камзола - не такая уж серьезная защита, но все равно вид обнаженных тел страшит. Эти двое парней задирали друг друга с самого начала. Весельчак Торст с трудом разводил их, разряжая напряжение необидной шуткой. В Илларе еще сдерживались, но в Миллреде стало понятно, что простой ссорой дело не кончится. Останавливало лишь то, что драться предпочитали на своей земле.
Вот блюститель проходит между поединщиками; шутник и балагур Торст серьезен в этой роли.
Нарисовать бы в черно-белых тонах, и только зимнее солнце - красным. Но как передать это словами?
– Почему они разделись?
– спросил Митька еле слышно.
– Сложно назвать одну причину.
– Крег обыденно невозмутим и разъясняет так, словно они неторопливо едут бок о бок, а вовсе не рисует в эту минуту блюститель на снегу круг.
– Показать уверенность в своих силах, подтвердить, что не нуждаешься ни в какой другой защите, кроме своего мастерства. Знак, что поединок не остановится, пока не прольется кровь.
Блюститель соединил концы линии, воткнул кинжал в снег. Теперь никто не в праве перешагнуть черту, пока схватка не закончится. Торст еще раз оглядел поединщиков, махнул рукой:
– Бой!
Взвился снежный вихрь.
Поединок был красив и страшен. Первозданная, чистая ярость билась в кругу. Теперь-то Митька в полной мере оценил обычай: мертвых лучше хоронить на родине, раненых оставлять у земляков.
Кричали роддарцы, подбадривая одного и ругая другого, за их воплями не слышны звуки ударов и рычание бойцов - лишь видно, как щерятся они, точно дикие звери. Митька и сам не понял, как закричал тоже. Он слился с многоголовым чудищем, жаждущим увидеть кровь.
Веером брызнули красные капли, ударили в распаханный снег.
– Дава-а-а-ай!
– орало чудище.
– Бе-е-е-е-е-ей!
А может, был просто крик без слов. Уже не капли - всплеском хлынула кровь. Нож вошел под грудину.
– Да-а-а-а!
– завопило чудище.
Тело проигравшего осело в протопленное кровью ложе. Победитель качнулся, рухнул на колени. Сгреб в ладонь снег, белый с красными каплями, и жадно начал хватать пересохшими губами.
Торст вытащил кинжал, замыкавший круг.