Черный цветок
Шрифт:
— Полоз, это детство. Мы решили этот вопрос. Возьми деньги.
Жидята сидел, уткнувшись глазами в пол. Полоз стиснул зубы и сгреб золотые в кулак. Они правы. Они, конечно, правы. И жизнь Жмуренка не стоит сотни ущербных, которые завтра выйдут из тюрьмы на улицы города. Завтра. И еще в течение многих лет. Но как это глупо и несправедливо! Расплатиться жизнью за одну мальчишескую глупость. За его, Полоза, неосторожность и неосмотрительность. ПОЛАС… Что ему стоило самому сходить за этим проклятым ножиком? Ведь понятно было, что парню эта глупость
Он вспомнил, как Жмуренок кричал на Улича: «Курицу — Полозу». Как приходил и прятал голодные глаза, собирая медяки на работу в архиве. Как плакал у него на плече в Кобруче. От радости плакал.
До него как сквозь сон доносились слова Неуступа о том, что нужно стягивать лагеря ближе к городу, потому что медальон может обнаружиться в любую минуту. Ему возражал Заруба, и поддерживал Елага. Мучительно болела голова, и снизу к горлу волнами подкатывал жар.
— Да любой из вас давно бы раскололся! — закричал он и жахнул кулаком по столу, — любой из вас не выдержал бы так долго! А он еще мальчик, и он молчит! А вы предали его. Он вас не предал, а вы его — предали!
Каждое слово било по темени словно молоток.
— Полоз, мы его предали, — кивнул Заруба, — мы поступаем жестоко и несправедливо по отношению к нему. И отдаем себе в этом отчет. Ты ведешь себя как ребенок.
— Вы даже не думали, как ему помочь…
— Не считай себя умней других. Любая операция потребует времени, которого нет. Хорошо если мы успеем… заставить его замолчать. Что ты думаешь по поводу перевода лагерей поближе к городу?
— Ничего. Какой в этом смысл? Медальона нет, и как его открыть, мы не знаем. Зачем рисковать людьми?
— А ты, Жидята? Нас двое надвое.
— Я против убийства Жмуренка, — сказал тот.
— Это мы поняли. Что про лагеря?
— Я думаю, это имеет смысл. Никто не знает, как повернутся события, — он пожал плечами, словно знал, как они повернутся, но никому не хотел говорить.
Полоз увидел тюремщика издали, и соглядатая, который шел за ним, увидел тоже. Мелькнула мысль позволить им себя арестовать, но тут Заруба был абсолютно прав — это детство. Можно убедить тюремщика в Кобруче, что ты урдийский врач, который не разобрался в ситуации. Но Огнезар — не тюремщик, и в Олехове его так просто обратно не выпустят.
Он дождался, пока тюремщик зайдет в пивную, пока выпьет кружку пива и выйдет на площадь, удивленно глядя по сторонам, пожмет плечами, и направится домой. Дождался, пока соглядатай замерзнет, стоя у забора напротив, обошел двор с другой стороны и залез к тюремщику в дом через чердак.
Конечно, тот напугался. Его дети уже спали, и жена укачивала младшего в люльке — Полоз услышал ее чуть слышный скрип и тихую колыбельную песню. Интересно, хотелось бы ему жить так же, как этот тюремщик? В маленьком доме было уютно, темно и приятно пахло хлебом. Тюремщик сидел за столом, освещенным единственной свечой, и хлебал
— Извини. За тобой следили, а я очень хотел с тобой увидеться, — улыбнулся Полоз и сел напротив, — ты ешь, ешь. Я подожду.
— А я-то думал — напрасно с катом говорил. В пивной ждал, и на площади искал.
Полоз удовлетворенно кивнул — Огнезару доложат, что никто на встречу не пришел.
— Есть новости? — спросил он и стиснул зубы. Он не сможет. Ему не хватит на это сил. Конечно, они правы. Конечно, так будет лучше, и Жмуренку меньше мучений. Но не сегодня. Он сегодня только спросит. Завтра утром.
— Есть. Благородный Огнезар собирается отца его вызвать.
— Зачем?
— Он хочет, чтоб батька пожалел, уговорил. Когда жалеют их, они расклеиваются сразу. Так часто делают, нарочно свидание устраивают. Вот сейчас ты все расскажешь, и отец тебя домой отведет. Очень действует. Это у них на послезавтра задумано. Огнезар любит вслух рассуждать, а кат все запоминает, он такой… А завтра, сказал, опять на дыбу повесят — языки для кнута велел готовить. Обычно дней десять ждут, пока оправится, а тут — торопятся.
— Денег кату можешь передать? — спросил Полоз и сам ужаснулся этого вопроса. Для ката лучшей возможности не представится. Ему ничего не стоит — никто бы и не понял, даже благородный Огнезар. Умер бы он не под кнутом, а в камере, через несколько часов, от какого-нибудь разрыва селезенки — никто бы не догадался.
— Чтоб убил? — спросил стражник. Спросил так равнодушно и понимающе, что у Полоза по спине пробежали мурашки.
— Нет, — выплюнул Полоз стражнику в лицо, — чтоб не калечил. На дыбе.
— Попробую. Но благородный Огнезар сам следит, кат может и не взять. Они боятся, что он умрет, кату пообещали, что он сам на дыбе окажется, если убьет мальчишку. Ну, а если он его жалеть начнет, заметят.
— Сколько надо, чтоб кат не устоял?
— Обычно золотой дают, но тут случай особый.
— Дам три, больше с собой нет. Попробуй. Не убить прошу — просто пожалеть немножко. Каты ж хитрые, они знают способы…
— Да знают, знают, — усмехнулся стражник, — да, еды не передавай больше. Не возьмет. Его вчера Огнезар обмануть хотел…
Полоз вернулся в лавку Жидяты, когда все разошлись. Тот встретил его молча, только старался заглянуть в глаза.
— Жидята, я не смог, — успокоил его Полоз, — денег дал, чтоб кат его пожалел. Не знаю, возьмет или нет.
Жидята кивнул и сел за стол.
— У меня тут мысли кое-какие есть, — начал он, — я думаю, все не просто так. Убирать ущербных из стражи начали на следующий день после его ареста. Он что-то сказал Огнезару, и тот испугался. Вот только что?
— Он мог сказать что угодно, — вздохнул Полоз, — он мог похвастаться тем, что мы знаем, как открыть медальон. Он мог сказать, что мы нашли Харалуга. Просто соврать, чтобы тот испугался. Они же всегда боялись имени «Харалуг»!