Честь

Умригар Трити

Он покачал головой.

– Да нет, все нормально. Зачем извиняться? Нет ничего плохого в том, чтобы быть водителем. Но я не водитель, я друг Шэннон. Предложил вас встретить: рейс поздний, сами понимаете. – Он коротко улыбнулся. – Меня зовут Мохан.

Она ткнула себя в грудь.

– А меня – Смита.

Он помахал картонной табличкой.

– Знаю. На табличке написано.

Они смущенно рассмеялись.

– Спасибо за помощь, – сказала она.

– Не за что. Моя машина там.

– Расскажите, как дела у Шэннон, – сказала Смита, пока они шли к машине.

–

Она очень мучается. Как вы, наверное, знаете, перелом шейки бедра подтвердился. Операцию сделать не смогли: выходные. А теперь решили подождать несколько дней, пока доктор Шахани не вернется в город. Это лучший хирург в Мумбаи. А случай сложный.

Она с любопытством взглянула на него.

– А вы… вы близкий друг Шэннон?

– Я ей не бойфренд, если вы об этом. Но близкий друг, да.

– Ясно.

Она завидовала Шэннон: та работала корреспондентом южноазиатской газеты и могла пустить корни и подружиться с местными. Сама Смита занималась гендерными темами и почти никогда не задерживалась в одном месте больше чем на неделю-две. Двух недель было мало, чтобы семена дружбы дали ростки. Она посмотрела на чемодан, который нес Мохан. Удивится ли он, узнав, что в Нью-Йорке у нее было еще два таких же чемодана, полностью укомплектованных, чтобы в любой момент можно было сняться с места?

Мохан что-то рассказывал про Шэннон, и Смита заставила себя прислушаться. Когда Шэннон позвонила ему из больницы, сказал он, голос у нее был испуганный; он тут же поехал к ней. Смита кивнула. Она вспомнила, как лежала в больнице в Рио с гриппом, как одиноко было болеть в чужой стране. А по сравнению с индийскими больницами бразильская наверняка была раем. Шэннон работала в Индии уже… сколько? Года три? Но Смита все равно не представляла, что чувствует человек, которому предстоит операция в чужой стране, где у Шэннон никого не было.

– А какие условия в больнице? – спросила она Мохана. – Хорошие? С ней все будет в порядке?

Мохан остановился, повернулся и посмотрел на нее, подняв брови.

– Да, конечно. Она в больнице «Брич Кэнди». Это одна из лучших клиник в городе. В Индии хорошие врачи, одни из лучших в мире. У нас теперь центр медицинского туризма, вы разве не знаете?

Она удивилась, что он так обиделся, так резко отреагировал, – она замечала это свойство у папиных друзей-индийцев, даже у тех – особенно у тех, – кто долго жил в Штатах.

– Я не хотела вас обидеть, – сказала она.

– Все в порядке. Многие до сих пор считают Индию отсталой.

Она закусила губу, чтобы ненароком не сказать то, что вертелось на языке: она и была отсталой, когда я здесь жила.

– Красивый у вас новый аэропорт, – примирительно произнесла она. – Большинству американских аэропортов до него как до Луны.

– Да. Как пятизвездочный отель.

Они подошли к маленькой красной машине; Мохан отпер ее. Забросил чемодан в багажник и спросил:

– Хотите сесть спереди или сзади?

Она удивленно взглянула на него.

– Спереди, если вы не против.

– Конечно. – Хотя его лицо оставалось бесстрастным,

Смита услышала, как голос его насмешливо дрогнул. – Я просто подумал… раз вы решили, что я шофер Шэннон, может, захотите ехать сзади.

– Простите, – пробормотала она.

Он выехал с парковки, перестроился в нужную полосу и тихо выругался, попав в затор на выезде из аэропорта.

– Даже ночью так много машин, – заметила Смита.

Он раздраженно щелкнул языком.

– Да уж. Пробки в Мумбаи – отдельная боль. – Он повернулся к ней. – Но не переживайте. Выедем на главную дорогу, и станет лучше. До отеля домчим с ветерком.

– Вы там рядом живете?

– Я? Нет. Я живу в Дадаре. Это ближе к аэропорту, чем ваш отель.

– Ох, – воскликнула она, – как неловко! Надо было мне просто взять такси.

– Нет-нет. Ночью женщине опасно садиться одной в такси. И это же Индия. Нельзя допустить, чтобы гостья ехала из аэропорта на такси.

Она вспомнила родителей: зимой в Огайо те встречали гостей в аэропорту Колумба и в слякоть, и в снегопад. Пресловутое индийское гостеприимство существовало на самом деле.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что. – Он покрутил регулятор кондиционера. – Температура нормальная? Не жарко? Не холодно?

– Можно чуть прохладнее? Ужасная жара, просто не верится, даже в январе.

Мохан коротко взглянул на нее.

– Прелести глобального потепления. Подарок богатых стран вроде вашей бедным вроде нашей.

«Неужто он из националистов, – подумала она, – как друг отца Ракеш, который поносил Запад на все лады и уже сорок лет планировал неминуемое возвращение на родину?» Но Мохан говорил правду. Она сама часто рассуждала так же.

– Да, – согласилась она, не желая ввязываться в политические дебаты. Слишком она устала, веки отяжелели; ее клонило в сон.

Мохан, должно быть, почувствовал ее усталость.

– Если хотите, можете поспать, – сказал он. – Еще полчаса ехать.

– Да ничего, – ответила она, встряхнула головой и начала разглядывать длинный ряд лачуг, построенных прямо на тротуаре. Даже в такой поздний час мужчины в майках и саронгах стояли в разинутых ртах хижин, освещенных керосиновыми лампами. Смита закусила губу. Она привыкла к нищете третьего мира, но виды, мимо которых они проезжали сейчас, ничуть не изменились со времен ее детства. Она словно ехала мимо тех же трущоб и тех же людей, что и двадцать лет назад, в 1998 году, когда они с семьей направлялись в аэропорт. Где та новая Индия эпохи глобализации, о которой она так много читала?

– Государство выплатило жителям трущоб компенсации, чтобы они освободили жилье и переехали в муниципальные дома, – сказал Мохан. – Но они отказались.

– Серьезно?

– Так мне сказали. А в демократической стране разве можно заставить кого-то переехать?

Повисла тишина, и Смите показалось, что, открыто разглядывая трущобы за окном, она вынудила Мохана защищать свой город. Она часто сталкивалась с этим феноменом в работе: средний класс в бедных странах ощетинивался, когда люди с Запада начинали судить об их стране.