Честь
Шрифт:
Смита отбросила последние сомнения. На самом деле, если бы они поменялись ролями, она попросила бы о том же одолжении. И Шэннон помогла бы ей без капли недовольства и не сказала бы ни слова против.
– Не говори глупости, – отмахнулась она. – Сегодня же позвоню Анджали и решу, когда поедем. Хочу быть здесь во время операции.
– Не нужно. Мохан мне поможет.
– Смита права, – оживленно закивала Нандини. – Мы должны быть здесь во время операции.
– Не надо, – ответила Шэннон. – Лучше помогай Смите.
Они проговорили еще пятнадцать минут, а потом глаза у Шэннон начали слипаться. Через несколько
Смита повернулась к Мохану.
– Скоро она придет в себя?
Тот растерянно посмотрел на нее.
– В себя?
– Эээ… Извини. Долго она проспит под этими таблетками?
– А. Теперь понял. Часа три-четыре. Но от боли часто просыпается раньше.
– Ясно. – Смита огляделась; ей надо было поговорить с ним наедине. – Думаешь… А есть здесь столовая, где можно выпить кофе?
– Да, конечно, – ответил он. – Хочешь, принесу?
– Я пойду с тобой, – сказала она и встала, прежде чем он успел отреагировать. Повернулась к Нандини.
– Что тебе принести?
– Ничего не надо, спасибо.
– Уверена? Ты выглядишь усталой.
– Да.
– Ну ладно.
– Не злись на Нандини, – сказал Мохан, когда они вышли из палаты. – Она очень волнуется за Шэннон. Чувствует ответственность за нее.
– Но почему? Шэннон же случайно упала.
Мохан пожал плечами.
– Нандини из малообеспеченной семьи, низшая прослойка среднего класса. Первая в семье поступила в колледж. Работает с американской журналисткой, которая очень хорошо к ней относится, ценит. В западной редакции хорошо платят. Неудивительно, что она так предана Шэннон.
– А вы с Шэннон давно знакомы?
– Года два.
– Ты хороший друг, – сказала Смита, пока они ждали лифт. – Молодец, что так ей помогаешь.
– Ты тоже. Даже прервала отпуск и вернулась на родину, чтобы ей помочь.
– На родину?
– Ну да. Ты же здесь родилась, верно?
– Да, но… Мы уехали, когда я была подростком. – Она покачала головой. – Даже не знаю. Не воспринимаю Индию как родину.
– А как ты ее воспринимаешь?
Что с ним такое, почему он так к ней цепляется?
– Я… никак не воспринимаю, – наконец ответила она. – Я вообще мало о ней думаю. Без обид.
Мохан кивнул. И через некоторое время добавил:
– Знаешь, в колледже у меня был друг. Он поехал в Лондон на месяц на летние каникулы. Всего на месяц. А когда вернулся, стал говорить с британским акцентом, как гора [7] .
7
Гора, или гори (хинди), – так в Индии называют белых.
Двери лифта открылись, и они вошли.
Смита ждала, что Мохан еще что-то скажет, но тот молчал.
– А я тут при чем? – спросила она наконец.
– Я просто терпеть не могу этот комплекс неполноценности во многих наших – моих – соотечественниках. Мол, западное – значит лучшее.
Она подождала, когда они выйдут из лифта: с ними вместе ехал молодой парень и подслушивал их разговор. А в коридоре сказала:
– Я тебя понимаю. Но я уже двадцать лет живу в Штатах. И я гражданка
Мохан остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Пожал плечами.
– Извини, йар. Зачем мы вообще заговорили на эту тему? Чало [8] , пойдем лучше за кофе. Столовая там.
Смите почему-то показалось, что она упала в его глазах. «Ну и пусть идет к черту, – подумала она. – Националист несчастный».
– Я сегодня не завтракал, – сказал он. – Хочешь что-нибудь, кроме кофе?
– Я плотно позавтракала в отеле. Но ты ешь, не стесняйся.
8
Пойдем (хинди).
Мохан заказал масала доса [9] . Смита хотела взять свежевыжатый сок, но передумала и ограничилась кофе.
– В детстве очень любила сок из сладкого лайма, – сказала она.
– Так закажи.
– Боюсь, как бы не было расстройства желудка.
– Потому что желудок-то уже американский, – насмешливо, но беззлобно произнес он.
Принесли его блинчики, Мохан оторвал кусочек и протянул ей.
– Бери, бери, йар. Ничего с тобой не случится. А если и случится – оглянись, мы же в больнице.
9
Хрустящие рисовые блинчики с начинкой из лука, картофеля и специй.
Смита закатила глаза. Взяла блинчик. Даже без картофельной начинки у него был божественный вкус – ничего подобного в Штатах она не пробовала.
– Как же вкусно, – сказала она.
Лицо Мохана просияло, он тут же подозвал официанта и заказал еще порцию. – Съешь пока мои. Я подожду.
– Ну уж нет. Ты же не завтракал.
– А ты смотришь на мои доса, как голодающая Африки. Ешь. Ты явно соскучилась по вкусу родины.
В глазах Смиты вдруг заблестели слезы, что стало неожиданностью для них обоих. Она смущенно отвернулась. Она не знала, как объяснить, что его слова напомнили ей о матери, которая так же, с тоской, отзывалась о видах, запахах, вкусах Индии.
Мохан откинулся на спинку стула и с удовлетворением смотрел, как она ест.
– Вот видишь, – сказал он через пару минут. – В душе ты по-прежнему деси [10] .
Смита перестала жевать.
– Почему это для тебя так важно? Чтобы я вновь прониклась любовью к родине? – Слово «родина» она заключила в воздушные кавычки.
Официант поставил перед Моханом тарелку с еще одной порцией масала доса.
– Шукрия, – сказал Мохан и снова повернулся к Смите. – Важно, неважно – не в этом дело, йар. Я просто не понимаю, как можно уехать из Мумбаи и не скучать.
10
Так называют жителей Индии или Южной Азии.