Честь
Шрифт:
– А по чему тут скучать? Может, по тому, что тут нельзя в автобусе проехать, чтобы тебя не облапал незнакомый мужик? Или пройтись по улице в коротком платье, потому что улицы кишат бандитами? По чему тут скучать?
– Не преувеличивай, – ответил Мохан. – Такое не только в Индии бывает.
– Ну да. Конечно. Я просто пытаюсь объяснить, что твой Мумбаи и мой Мумбаи – не одно и то же.
Мохан поморщился.
– Ладно. Я понял. То же самое говорит моя сестра.
– Вот и хорошо. – Она кивнула и допила кофе. – А сколько сестре лет?
– Двадцать четыре.
– Она учится в колледже в Мумбаи?
– Шоба?
– У тебя тут нет родственников?
– Нет. Хотя я ненавижу быть один.
Он так погрустнел, что Смита рассмеялась. Он чем-то напоминал ей брата, Рохита.
– Если ты не против, я возьму Нандини сэндвич, – сказал Мохан. – Ей сюда ехать на двух автобусах – уверен, она еще не завтракала.
Да. И впрямь вылитый Рохит.
– Хорошо, – ответила она и даже не предложила заплатить по счету. Он же считал себя мумбайским мальчиком, а мумбайский мальчик ни за что не допустил бы, чтобы гости платили сами за себя. Это она хорошо помнила.
Глава четвертая
В палате Шэннон слышались громкие голоса.
– Боже, она проснулась! – бросил Мохан. – Таблетки не подействовали.
– Куда вы запропастились? – резко выпалила Шэннон, когда они вошли, и Смита замерла на пороге, увидев ее измученное лицо.
– Извини, – прошептала она, – мы пошли перекусить. – Она увидела напряженное лицо Нандини – та чуть не плакала, – и ей стало жаль девушку.
– С меня хватит! – тем же резким тоном произнесла Шэннон и повернулась к Мохану. – Пока вас не было, заходил доктор Пал. Оказывается, они не могут дать мне более сильное обезболивающее.
– Я с ним поговорю.
– Нет. Не надо. Он меня убедил. Завтра ложусь на операцию. Пал сказал, что другой хирург тоже хороший. Еще один день я просто не протяну.
– Шэннон, ты уверена? – тихо спросил Мохан, встревоженно нахмурившись.
– Да. Уверена, – ответила Шэннон и расплакалась. – Эту боль терпеть просто невозможно.
Мохан шумно вздохнул.
– Ладно, – ответил он, – пожалуй, так будет лучше.
Шэннон достала руку из-под одеяла и потянулась к Мохану.
– А ты останешься со мной? Когда Смита и Нан уедут?
– Да, конечно.
В углу палаты раздался какой-то звук, и они, вздрогнув, повернулись к Нандини; та выбежала из комнаты. Шэннон взглянула на Мохана.
– Меня уже достал этот цирк, – сказала она. – Иди и вправь ей мозги.
– Что происходит? – спросила Смита, но Мохан лишь покачал головой и вышел.
Смита пододвинула стул и села у кровати. Из коридора доносились приглушенные голоса Мохана и Нандини; голос девушки звучал истерично и резко.
– Получила телефон Анджали? – спросила Шэннон, лежа с закрытыми глазами. – Позвони ей в ближайшее время и узнай дату слушания.
– Позвоню. Номер получила. Хватит волноваться о работе.
Шэннон улыбнулась.
– Смита, ты лучше всех. Поэтому я и смогла доверить этот репортаж только тебе. Ты поймешь Мину, как никто.
Смита ждала Мохана и наблюдала за Шэннон, которую опять сморил сон. Через несколько минут она встала и подошла к окну. Морские волны разбивались о громадные валуны, рассыпаясь брызгами. Увидев рядом Нандини, она вздрогнула. Она не слышала, как та вошла.
– Привет! – Смита даже не скрывала досаду. Ее передергивало при мысли, что она окажется в машине один на один
– Я очень боюсь, мэм, – сказала Нандини. – У матери моей подруги была такая же операция, и она умерла.
Неужели из-за страха Нандини вела себя так странно?
– С Шэннон все будет хорошо, – ответила она. – Это хорошая больница.
Нандини кивнула.
– Мохан-бхай [11] тоже так говорит. – Она вытерла нос рукавом. – Просто, мэм, Шэннон так ко мне добра. Даже мои сестры никогда так хорошо ко мне не относились.
Смита сталкивалась с этим феноменом по всему миру: девушки из малообеспеченных семей, тонкие, как тростинки, готовые работать круглые сутки, чтобы улучшить свою жизнь. Они испытывали такую искреннюю, такую душевную благодарность к своим начальникам и благодетелям – да что там, к любому, кто проявлял к ним хоть каплю доброты, – что это разбивало ей сердце. Она представила шумный многоквартирный дом, где жила Нандини, долгий путь на работу на общественном транспорте, титанические усилия по изучению английского – и вот наконец шанс работать в западном агентстве или газете, чувство свободы, которое дарит такая возможность, и преданность, неизбежно возникающая вследствие этого.
11
Брат (хинди).
– Нандини, – сказала она, – у Шэннон нет других проблем со здоровьем. После операции она быстро восстановится. А пока, – она глубоко вздохнула, – мы с тобой хорошо поработаем вместе, да?
– Один момент, Смита. – Нандини скользнула взглядом по ее фигуре. – Тебе понадобится другая одежда, поскромнее. Лучше всего шальвар-камиз [12] . Мы едем в консервативный район.
Смита покраснела. Похоже, Нандини считает ее совсем дурочкой, незнакомой с местными обычаями.
12
Длинное свободное платье поверх широких брюк, традиционный костюм Южной Азии.
– Да, я в курсе, – сказала она. – Чуть позже пройдусь по магазинам и куплю несколько костюмов. Я же прямо из отпуска – ты, наверное, знаешь.
– Вот и хорошо.
Они стояли и смотрели на море, пока в палату не зашла медсестра. Она что-то затараторила на диалекте маратхи; Смита растерянно переводила взгляд с одной женщины на другую. Она разобрала слово «американка» и заметила, что медсестра явно расстроена. Наконец сестра повернулась к Смите и произнесла:
– Время посещения закончилось, мэм. Вам нужно уйти.
– Но она-то здесь, – заметила Смита и кивнула на Нандини.
– Старшая медсестра сделала исключение для ассистентки мисс Шэннон и высокого джентльмена. Но гости могут приходить лишь в часы посещений.
Смита вздохнула.
– Ладно. – Медсестра не шевельнулась, и Смита добавила: – Дайте мне еще несколько минут, пожалуйста, нам нужно обо всем договориться.
– Пять минут.
Смита вышла за сестрой в коридор. Мохан стоял у поста дежурной медсестры и разговаривал с молодым врачом. Он заметил ее, сказал что-то молодому человеку и подошел к ней.